?

Log in

Мои твиты

Tags:

Совсем недавно я побывала на концерте великолепного оперного квартета Il Divo. Я слышала о них, но песен их не знала. Просто хотела побывать в прекрасную белую ночь в сердце Петербурга, на Дворцовую площадь, и послушать красивую музыку. Я люблю кроссовер, это стиль, в котором работает моя любимая Сара Брайтман. Вообще, ещё одной моей целью было посмотреть на людей и поснимать их. Я люблю фотографировать людей! После нескольких лет фотографирования только каменой лепнины на домах, я поняла, что люди – это главная ценность. Дар Бога, венец его творения. Люди разные, люди могут быть грязными и подлыми, но по умолчанию надо любить в них хорошее.

Я люблю фотографировать людей, они этого не видят. Просто находить интересные ракурсы, вылавливать эмоции. Люди прекрасны! Со всеми их морщинками, жиринками, родинками, - они Вселенные! Фотографируя людей, я понимаю ценность жизни. Я пришла на этот свободный концерт и поразилась ощущению чистоты! Люди стояли, и на их лицах читались ЭМОЦИИ! Они были все в этой музыке – прекрасной, льющейся, возвышенной. В одном месте собрались жители одного города, которые потом вообще друг друга никогда не встретят, но на тот момент они были вместе! Их объединяла музыка, тёплый летний вечер, Петербург.

Ни одной мусоринки на площади! Никто не мусорил, хотя ели чипсы, мороженое, пили соки и воду. Музыка! И люди были прекрасны. Я снимала, не переставая. Передо мной стоял парень, молоденький совсем, современно выглядящий, и на песне Мама он утирал глаза платком. Другая девушка просто опустила голову, её губы дрожали. Это были ЧУВСТВА!

Я тоже плакала, признаюсь. Просто потому, что была тогда рядом с тем, кто меня понимал. Он тоже слышал песню, которая много для нас значит. Это песня Unchained melody, но по-итальянски. Я снимала на видео, но руки плясали, потому что я плакала. Но никто и не смотрел на мои эмоции… все тоже были в музыке… в этом единении.

Спасибо тому, кто видел мои слёзы и оценил их. Ты ведь всегда это знал, да?

Я до сих пор под впечатлением. А в воскресенье я пошла на выпуск Военно-медицинской академии, во-первых, потому что Академия для меня много значит после моей болезни, во-вторых, там отмечали 5-летие выпуска курс Маркова 2008, и я хотела разделить с ними радость. Свой выпуск я никогда не отмечала. Когда я там выпустилась-то, а? Не помню. Шутка!

Конечно, мероприятие впечатляющее. Всё чётко, эффектно, пафосно. Сердце сжималось от того, что 5 лет назад тут стоял Антон и ровнялся на знамя Российской Федерации. Слушал гимн и произносил клятву врача России. Получал свой выстраданный диплом. Но я снимала людей – военных врачей. И НИ ОДНОЙ эмоции на их лицах! Разница с концертом! А ведь они закончили вуз, в котором проучились 6 лет! Они держали в руках дипломы, и на их лицах было написано равнодушие или холодность. Я не могла уловить своим объективом ни одной эмоции! Эмоции были на лицах их дорогих мам, которые, одетые красиво-красиво, рвались в первые ряды фотографировать своих сыночков!

Вот они, военные. Меня коробило это их – равняйсь, смирно, по местам! Военное УБИВАЕТ в человеке человеческое. А командовать ВРАЧАМИ! Зачем?!!!?! Они же получили специальность Лечебное дело, а не военное!? Они клялись спасть ЖИЗНИ! Да, военные нужны, я не пацифист, но врачи должны быть врачами! А из этих мальчиков 6 лет выхолащивали человеческое, заставляя подчиняться, выполнять приказы и даже эмоции проявлять по приказу! Любить – по приказу! Вот, за что я не очень уважаю Военно-медицинскую академию.

Один парень сзади сказал с сарказмом – «что за не поддающееся дрессировке гражданское стадо», когда мамы бросились к выпускникам. Я ничего ему не ответила, но посмотрела с презрением. Я – не стадо, господин военный медик! Я – свободный человек, а не обезьянка в цирке, дрессировать меня не надо. А вот вы уже выдрессированы вашими генералами, полковниками, построениями. И Антон – я знаю, как эти 6 лет учёбы и 5 лет службы протоптались по его душе.

А он тонкий. Я это поняла всего за две недели, лёжа на реанимационной койке и глядя в его глаза. В его глазах ВСЁ. Там ЭМОЦИИ! Он если зол, то зол, если нежен, то нежен, если рад, то рад или сентиментален. Он – соловей, которого попытались изжарить. Так сказал Гумилёв про Блока, которого забирали на Первую Мировую Войну.

Антон должен спасать людей, а не носить фуражку и говорить «так точно»! Офицерство – прекрасно, но он – артист, и это ещё прекрасней! Он Доктор, истинный Доктор, гуманист, сам Боткин и Пирогов пожали бы ему руку! Он ЧЕЛОВЕК! Истинный человек, а не те подобия, которые делают вид, что спасают, а сами гадят людям в душу.

Я смотрела на этих выпускников и мне было очень жаль… больно до слёз, что в 2008 я не могла прийти к Антону на выпуск, подарить цветы, обнять, подержать в руках его диплом, сфотографировать на фоне фонтанов! Нечего, нечего жалеть о прошлом, будущее неизбежно, и оно будет лучше.

Вот, о чём я думала эти дни.

Жизнь побеждает смерть.

Высшая сила есть и сколько бы ни говорили люди про несправедливость, рано или поздно, она выстреливает - точно в цель. Сила, - какая-то первобытная, языческая сила наполнила подуставшие вены Ростислава огнём древних костров. Сибирь таяла, декабрь расступался. Отчего-то вспомнились сирень в волосах Ники и её точно такое же отчаянное желание жить.

-Славик, - неожиданно нарисовавшаяся Татьяна Владимировна вторглась в светлые поля его мыслей огромным экскаватором, копающим Платоновский котлован.

Ростислав даже передёрнулся от ощущения того, насколько противны ему были её зазывные взгляды, неискренняя улыбка вульгарно блестящих губ, тощее тело, измазанное патокой множества мужских рук, взглядов и нечистых вожделений и даже её казалось бы модная, но такая пацанская причёска, призванная умело скрывать недостаток волос.

-Я по делу, - бросил Ростислав, не глядя на неё.

-Ну ты всегда деловой, а общаться-то когда? – обиженно надулась Гужина. – Не хочешь в гости?

-Нет.

-Ты категоричен, - Гужиной явно не понравился резкий и однозначный ответ, и она попробовала изменить правила игры. – Димку и Стаса приглашаю на эти выходные. Посидим, попьём шампанское, съедим суши.

-На выходные я с женой иду в кино, - соврал Ростислав.

-Ну да, - сухо согласилась Гужина. – С женой. Конечно. Развлекайся.

Она вышла, показно крутанув несуществующими бёдрами, но Ростислав уже вернулся к прежним мыслям.

«Спасу», - подумал он, скользнув глазами по неподвижному Михальскому, и быстро вышел из палаты – нужно было составить все необходимые документы - жизнь хотела продолжаться.

…Хруст под ногами напоминал о том, что зима идёт своей дорогой - холод похлопывал Ростислава по щекам, покалывая мерцающими огоньками боли. Он шёл сквозь плотный вечер домой, ускоряя шаг, и в голове играли отголоски сирени.

У каждого врача есть своё кладбище. У реаниматолога оно, по ясным причинам, самое большое и разнообразное. Холмики на этих могилах, с именами тех, кто ушёл рано или не очень рано, но больно и жестоко, светились в больших и всегда серьёзных глазах того, кто намеревался исправить мир.

Ростислав помнил почти всех, кого не смог в своё время спасти, они приходили к нему во сне, топтались по граням души невыплаканными сердцами, наваливались чужой, очень острой болью, но – не уходили. Почти каждую ночь он гулял по этому кладбищу и читал имена на гранитных камнях. Мог бы спасти? Нет? Разве он виноват в том, что смерть иногда сильнее и ловчее?

Незнакомые люди породнились с ним смертью.

Они вошли в его жизнь, умерев на его руках.

Страшно представить, сколько таких теней ещё посетит его мир и что среди них могла быть она – Ника.

Именно сегодня, только ступив на порог квартиры, Ростислав порывисто обнял её, прижав к груди, и с удовольствием, понятным только знающему цену жизни, втянул в грудь неуловимый аромат её неизменных духов.

Сирень.

-Устал? – не замедлила спросить Ника, тревожно вглядываясь в бледное лицо Ростислава. – Кушать будешь? Котлетки?

-Да, спасибо… покушаю, - рассеянно бросил Ростислав, старательно вешая куртку на крючок. – Давай сегодня обсудим, как Новый год встретим.

-Что ж так рано? Декабрь ещё в самом разгаре.

-Никогда не рано. Не знаешь, что будет завтра, - сдержанно и как-то скорбно отметил Ростислав, проходя на кухню – его встретил запах умело приготовленных говяжьих котлет и умиротворяющий аромат зелёного мятного чая.

-Не пугай меня, - искренне попросила Ника, прижимая руку к груди. – У тебя глаза… такие…

-Какие? – быстро обернулся к ней Ростислав, и на его бледных губах мелькнула знакомая, такая родная смущённая улыбка.

Эта улыбка всегда радовала Нику, как и взгляд в немного растерянные, всегда такие внимательные, напряжённые большие глаза, цвета осеннего тумана.

Осеннего?

Нет, скорее, весеннего, но когда весна ещё не начала разгораться в небе.

Смущённая улыбка, словно говорящая, - нет, не всё так просто, и я не знаю, что делать, но я надеюсь.

Вместо ответа Ника подошла к Ростиславу и молча обняла его за знакомые, широкие плечи, ныне растерянно ссутуленные и усталые.

-Чаёк выпей, успокойся, подумай о хорошем, - попросила она, пододвигая к нему дымящуюся чашку.

Ростислав коротко кивнул, словно отдал честь невидимому генералу, - покуда дымится этот мятный чай, покуда жив запах сирени, - он сам жив и его не напугают прогулки по кладбищу.

…Ночь лежала над городом плотным покрывалом без единой звезды, и что-то тоненькое, словно голосок первой синички стучалось в грудь Ники. Она лежала с открытыми глазами, безмолвно разглядывая невидимый потолок комнаты, а рядом тревожно и очень часто дышал спящий Ростислав. Несколько раз он произносил невнятные названия каких-то лекарств и настойчиво теребил руку Ники.

-В вену… введите…, - бормотал он, не открывая глаз.

-Тихо, тихо, - просила Ника, про себя пытаясь понять, что может сейчас происходить в его голове.

Иногда ей становилось страшно от той мысли, что она даже отдалённо не может представить, что так тревожит родного ей человека и как ему помочь.

Она лежала, глядя в пустоту, и сердце слезилось горькими размышлениями.

Не исчезнет ли тепло Ростислава на вечных льдах смерти, которую он видит слишком часто для его ранимой души? Не обратится ли в камень, не погибнет ли всегда такой нежный росток в его сердце? Не от этого ли его постоянные болезненные вспышки в глазах, похожие на судороги августовских молний?

Ника не могла спать, но ей казалось, что, бодрствуя, она охраняет и без того хрупкий сон Ростислава от лишней боли.

-Ты умница… умница моя… лучшая…, - пробормотал Ростислав, во сне обнимая Нику, и она улыбнулась – как хорошо, что боль и смерть хоть иногда его отпускают.

-Спи, - шепнула она и тоже закрыла глаза.

…Константин Юсупов твёрдо знал – жизнь хочет ему навредить, и он мстил ей заранее, работая на опережение. Все эти коллеги-доктора, строптивые медсёстры и нудные пациенты – все они мешают ему нормально функционировать, и он должен как-то с этим бороться. Нелюбовь к окружающему миру и фатальная неприязнь к людям делала из Юсупова прилежного любителя кошек. Свою Эльзу, полосатую хищницу с огоньками молодых глаз, он считал воплощением совершенства.

Легко любить кошек, когда они не могут с тобой спорить.

Пухлая пациентка Мороз доставляла Юсупову куда как больше хлопот, чем зверь из семейства кошачьих. В середине дня, не успел он только отойти от злобы на то, что начальник отделения Матвиенко весьма жёстко прочёл ему нотации насчёт направления её лечения, эта полумёртвая алкоголичка подала признаки жизни и попросила – нет, буквально потребовала, - снова для себя телефон, чтобы писать родным смс.

Она изобразила это на своём испещрённом каракулями листе бумаги, сославшись на то, что по телефону постоянно говорит Громов.

-Нельзя! – резко бросил он, вырывая листок из рук Тамары. – Это не положено!

Тамара отчаянно потянулась за спасительным листком бумаги, но Юсупов, похоже, и не собирался ей его возвращать. Тамара продолжала протягивать руки – пульс участился, кислородный аппарат, к которому она была прикована, запыхтел сильнее.

Нехотя, Юсупов вернул ей бумажку, и Тамара отчаянно вывела огромными буквами:

«Можно хотя бы мама с дочкой ко мне придут?»

Вцепившись раздражённым взглядом в неровные буквы, Юсупов понял, как он ненавидит эту тридцатипятилетнюю училку.

-Нет, - отрезал он, разобравшись в написанном. – Нельзя. Ваша мама – эмоциональная женщина, а дочь слишком мала. Это всё.

Лариса Михайловна, тем временем активно начищавшая пол под койкой Тамары, нечаянно звякнула пустой склянкой от капельницы с физраствором. Юсупов, и без того напоминающий взведённый курок берданки, свирепо сверкнул на неё очками.

-Тише тут! – почти рявкнул он. – Дьявол, ну где этот Хорь…

Название этого зверька Юсупов отчего-то слышал в красивой фамилии Ростислава и так звал его за глаза. Санитарка сжалась в толстый комок ужаса, аккуратно отступая.

Тамара снова потянулась за спасительным листом бумаги, и именно в этот момент в палате появились Ростислав и Дмитрий. Вопросительный и как всегда напряжённый и недоверчивый, как у мальчишки-беспризорника, взгляд Ростислава немного погасил вулкан гнева Юсупова.

-Телефон и посещения для вас не рекомендованы, - отрезал он уже спокойней, возвращая пациентке лист, но Тамара уже ничего не стала на нём писать.

Она отвернулась к окну, и привычные слёзы горечи, напряжения и обиды потекли из её измученных глаз.

Конечно, кошки так себя не ведут.

Ростислав отошёл в ординаторскую, где Юсупов с ненавистью вбивал что-то в клавиатуру рабочего компьютера.

-Константин Михайлович, - сдержанно, но очень напористо проговорил он, ощупывая взглядом заваленный бумагами стол, чтобы отвлечься от агрессивно посверкивающих очков Юсупова. – Пусть мама Мороз к ней заглянет завтра, на пять минут. Это важно для больного - чувствовать поддержку родных. Это помогает лечению.

-Нет, - выстрелил в него Юсупов, властно бомбардируя большим пальцем клавишу пробела. – Лечению поможет твой для неё плазмаферез. Согласись с тем, что я милостив к тебе с твоими медицинскими заблуждениями. Поэтому позволь мне самому решать, как строить посещение больных.

Ростислав молчал, а Юсупов выжидал паузу. После минуты натянутой тишины он переспросил:

-Ты понял?

-Да.

-Работай. И не суйся не в своё дело.

Злой и потерянный Ростислав вышел прочь, рассерженный, как скандинавский тролль. Он знал, что доброта наказуема, но не мог забыть глаза матери Тамары, просящие о помощи – так тихо, безмолвно, но так отчаянно.

Гужина впорхнула в палату, как всегда, под лёгким шафе. По суровому топоту весьма объёмной Любы было понятно, что подружки знатно вкусили напитка аристократов – надо бы с этим завязывать, но у Ростислава было куда больше проблем более важных, чем борьба с пьянством на рабочем месте.

-Ну, как тут? – чирикнула Татьяна Владимировна, издали заглядывая на Тамару. – Выздоравливаем?

-Не очень, - хмуро ответил за пациентку Ростислав. – Свежие анализы не приходили?

-Не-а, - с искренней улыбкой абсолютной бездельницы ответила Гужина. – Я даже в лаборатории сегодня не была.

…Ростислав, объятый вьюгой непростых соображений, вышел из реанимации, как в бреду, идя по знакомым коридорам больше наугад. По пути он опять увидел маму Тамары Мороз с неизменными огромными, усталыми, больными и просящими глазами, выслушивающую заявления вышедшего к ней Юсупова.

-Состояние тяжёлое, - продолжал выстреливать свинцом он, буравя осунувшееся лицо женщины алмазиками холодных глаз. – Скорее всего, потребуется операция. Не все лекарства у нас есть, в том числе и для анестезии.

Ростислав с трудом удержал себя от того, чтобы замедлить шаг и вслушаться в его слова. О каких лекарствах он говорит? Вроде бы, на сегодняшний день аптека полна. Он сам проверял.

-Купите октреотид, пятнадцать ампул, - почти приказал Юсупов, и мама поспешно бросилась искать ручку и листок бумаги.

-Я могу неправильно записать… напишите вы…, - негромко попросила женщина, но Юсупов не шелохнулся.

-Записывайте, - снова приказал он, но Ростислав больше не мог ничего слышать – он скрылся в нужном кабинете.

…По приходу в реанимационную палату он ещё раз проверил аптечный шкаф и сразу же обнаружил октреотид, который выписывал на прошлой неделе ещё для Вербицкого.

-Вот же он…, - пробормотал Ростислав, перебирая ампулы, но в этот момент услышал робкий оклик сзади.

-Извините…, - это была Тамара.

Ростислав стремительно обернулся – женщина протягивала ему руку.

-Извините… вы бы не могли дать мне телефон… хотя бы на минутку… я должна позвонить маме и дочке…

-Конечно, - быстро согласился Ростислав, без колебаний доставая из кармана халата свой мобильник.

-Я скажу маме номер стереть, - попробовала пообещать Тамара, но Ростислав отмахнулся.

-Ерунда. Вы ж не террористка.

-Спасибо…, - слабыми, опухшими руками Тамара начала набирать номер, и аппарат покорно запинькал.

Словно ястреб на писк мыши, на эти слабенькие сигналы ворвался Юсупов – он имел обыкновение вырисовываться там, где его не ждали, и делать это в самый необходимый для него лично момент.

-Это что такое? – почти крикнул он, превращая глубоко засевшие за пижонскими стёклами очков ядовитые глаза в жало гюрзы. – Телефон? Откуда у вас телефон? Это запрещено!

-Я попросила… я на минуточку… маме…, - залепетала растерянная Тамара, машинально возвращая аппарат Ростиславу, и Юсупов понял, кто явился на сей раз добродетелем.

-Нельзя! – почти рявкнул он, с трудом сдерживая себя от того, чтобы не вырвать из рук подчинённого его же имущество. – Вихорев, мы с тобой на эту тему уже говорили.

-Но вот тот мужчина всё время говорит по телефону, а я всего…, - начала Тамара, беспомощно показывая на Громова, но Юсупов был непреклонен, как Бундестаг.

-Нельзя! Это я здесь решаю, кому можно телефон!

-Не надо волноваться, - не выдержал Ростислав, многозначительно поглядывая на Юсупова.

Припомнив о своём высоком звании человека самой гуманной профессии, заведующий реанимацией немного притих, лишь напоследок обжёгши Ростислава злобно горящим взглядом.

Уже в ординаторской, немного остывший Юсупов строго, как требовательный настоятель монастыря, погрозил Ростиславу пальцем.

-Помни, - многозначительно, как будто процитировал он название одной из самых философских картин Николая Рериха и вышел, бросив только уничижительное:

-Проблем с этой пьяницей…

Окончательно выведенный из равновесия Ростислав опустился на стул перед компьютером, напряжённо впившись взглядом в равнодушно дрожащий зелёно-голубой заставкой монитор.

-Славик, - весёлая башка Димы просунулась в щель между косяком и дверью, как нос любопытной Варвары. – Там Танька шампани разлила по чуть-чуть. Закусь тоже есть. Присоединяйся, передохни. Там и Люба. А то чего-то такой зелёный весь, у-у-у.

-Некогда, - бросил Ростислав, не оборачиваясь.

-Ну Славик! – теперь уже сама расторопная "фея" Гужина присоединилась к просьбам Димы. – На тебя смотреть страшно. Нельзя так напрягаться. Димка, прикинь, чего мне обещал – росток тропического дерева! Он его из Африки привёз! Вымахает, говорит, до потолка!

-Поздравляю, - сухо бросил Ростислав. Любовь Димы ко всякой ерунде его давно не волновала, а пустозвонство Гужиной начинало раздражать почище злобности Юсупова.

-Скучный ты, - почти обиженно бросила Татьяна Владимировна, пряча свою тощую фигуру и ехидное личико похотливой лисички за дверью.

Ростислав облегчённо выдохнул.

Снегом засыпало город и душу.

Холод впитывался в вены.

…Прошло около часа с того момента, как Ростислав засел за назначения. В самый разгар его мыслительной деятельности в ординаторской появился тонкий силуэт Альбины в розовом рабочем костюмчике.

-Там Мороз, - сказала она таким голосом, словно сообщала не о просьбе пациентки с необычной фамилией, а о температуре за окном. – Спрашивает, можно ли ей сделать обезболивающее. Я сказала, что спрошу у доктора. Сделать?

Ростислав снял очки и поднял на Альбину полные вечной напряжённой грусти глаза.

-Сделай. Зачем спрашивать?

-Диклофенак? – уточнила Альбина немного более живо. – Я уж как-то делала, она сказала, что не помогает.

-Давай-ка бупренорфин, - предложил Ростислав, поднимаясь из-за стола. – У тебя доступа нет, я знаю. Сам принесу.

Его взгляд упёрся в серо-голубую стену, выросшую за силуэтом худышки Альбины. Разумеется, все самые зловредные черти принесли сюда Юсупова – своего брата по холодной крови.

-Бупренорфин? – переспросил он с агрессией, впечатывая каждый звук в темя Ростиславу. – А отчитываться за него тоже ты будешь? Каждая ампула на учёте!

-Всё равно же потом списываем, - попробовал оправдаться Ростислав, но Юсупов был неумолим.

-Диклофенак. Всё.

Он вышел на такой скорости, что ветер всколыхнул лежавшие на столе бумаги. Какое-то время Ростислав и Альбина смотрели на его гордо удаляющуюся спину, потом разошлись. Помешкав немного, Ростислав вышел в реанимацию и огляделся – неловко скорчившись под ощутимо влажной от пота простынёй, Тамара лежала, закрыв глаза и скомкав руки.

Губы Ростислава дрогнули.

Нет, он не может идти против своей совести. Ведь она у него, в отличие от некоторых, есть. Решительно зайдя в подсобку, где за двумя железными дверями в холодильнике томились наркотические препараты, он открыл их своим ключом и нашёл нужную ампулу. Старательно, не пропуская ни одного пункта, он заполнил необходимую бумагу, набрал шприц и вернулся в палату.

-Давайте венку, - мягко сказал он, вводя обезболивающее в подключичный катетер, и увидел тихий, безмолвный, благодарный взгляд.

-Спасибо.

-Скоро будет лучше, - и он быстро ушёл.

На стол перед Юсуповым лёг отчёт. Заведующий только подёргал себя за козлиную бородку.

-Молодец, Вихорев. Далеко пойдёшь, - то ли признав своё поражение, то ли с особым сарказмом проговорил он, но более ничего не сказал.

Ростислав молча развернулся и вышел.

Снег становился добрым.

…Ближе к трём часам, когда Ростислав уже готовился сдавать дежурство, деловой, как всегда, Лев Георгиевич попросил подготовить Тамару к операции. В глазах измученной болезнью женщины не было ни страха, ни тревоги – только боль и отчаянная надежда.

-Не беспокойтесь, - коротко, но весомо попросил Ростислав. Уже подкачавший себя «увеселином», как он называл рюмочку-другую принесённого Гужиной шампанского, Дмитрий балагурил и сиял белесоватыми глазками.

-Не надо бояться! – когда Дмитрий заступал на роль анестезиолога, он приобретал черты смелого индейца, особенно, когда был под хмельком. – Здоровеньки будете! Как там говорится? Рыбий жир вина полезней, пей без мин трагических! Спасёт он от всех болезней, кроме венерических! Ха-ха!

Стишок собственного сочинения, вероятно, добавил горе-анестезиологу уверенности в своей непогрешимости.

Ростислав покосился на коллегу с неодобрением. Если б он сам так же бодро следовал своей «медицинской» заповеди и вместо спиртосодержащих жидкостей старательно пил данный препарат! От него, кстати, уже сейчас попахивает, видимо, не шампанским, а даже коньяком. Где он его прячет? Весёленький отправляется на серьёзную операцию…

-Все правильно рассчитал? – холодновато спросил Ростислав.

-Всё точнёхонько! – отдал ему честь Дмитрий.

-Я ведь не проснусь? – робко прошелестела Тамара, с надеждой глядя то на Ростислава, то на Дмитрия.

-Хватит ерунду говорить и нюниться, - возник из ниоткуда Юсупов. – Всё, шнелля, шнелля, арбайтен, не до ночи же вы тут дренироваться будете!

Тамару увезли, и Ростислав с каким-то сожалением покосился на пустое место у окна.

Всё будет хорошо.

…Вечером, уже под желтушным светом фонарей, Ростислав пробежался до библиотеки, благо, что она находилась в соседнем квартале, чтобы срочно спросить книжку по фармакологии, которую так и не смог купить в магазине. Стоя у стеллажа с необходимой литературой, он ощутил лёгкий непрямой массаж сердца – завибрировал поставленный на режим «без звука» телефон. На табло мигала категоричная надпись: «Юсупов К. М».

Промешкав секундочку, Ростислав нажал на приём звонка, и его движение было несколько обречённым, словно он осмеливался прикоснуться к жалу спящей змеи.

-Слушаю, - он постарался быть как можно более официальным, ведь начальник сам никогда с ним не церемонился.

-Вихорев, завтра меняемся – ты на операции, я в палате. Понял?

Строчная канонада слов, так чётко слышимая в уютной тишине библиотеки, произносилась явно в не самом лучшем настрое.

«Не смог лекарства загнать?» – усмехнулся про себя Ростислав, а вслух сухо сказал:

-Хорошо. Все плановые?

-Откуда мне знать? – раздражённо сорвался Юсупов, отчаянно щёлкая чем-то в трубке.

«Пиво открывает?»

-Привезут если какую старуху с некрозом кишечника, вот и будет внеплановая! – раздражённо продолжил Юсупов, теперь уже чем-то позвякивая.

«Свежее мясо нарезает… и запивает свежей кровью».

-Хорошо, - точно с такой же мелодичностью повторил Ростислав – знакомый корешок как раз попался ему на глаза, и он протянул за ним руку. – Завтра, как всегда.

-Приди раньше. Старик намылился палату инспектировать. А у нас санирующий аппарат полусдохший. Ты с ним лучше поговоришь.

Юсупов отчего-то странно хмыкнул.

-Старик тебя уважает, и голос у тебя красивый.

«Старик…, - Ростислав знал, что Юсупов так называет Станислава Лукича, но промолчал. – «Голос, значит, красивый… может, ди-джеем на радио пойти, когда реанимация замучает вконец?»

-До завтра, - бросил напоследок Юсупов и отключился.

Ростислав молча засунул притихший мобильник в карман рубашки и вместе с книжкой отправился на абонемент.

…Почитать удалось только до двенадцати ночи, дальше глаза стали слипаться, и Ростислав смирился с неизбежным – завтра операции. Опять по нескольку часов за аппаратом, слушая дурацкие комментарии и шуточки хирургов, дышать разрушающими нервную систему парами и считать время до того часа, когда на теле больного сомкнётся последний шов.

Он так и не смог заснуть, несмотря на первичный позыв отключиться, но не осмеливался даже ворочаться – Ника спала тихо, хрупко и очень трогательно, как новорождённый птенец. Забывшись на полчаса перед самым будильником, он закачал в себя кофе и никотин и вышел на мороз с кружащейся от слабости головой.

В реанимации сдобная, пухлая, как печенька, анестезистка Люба угощалась подобием коржика – сдобные крошки сыпались на стерильные брючки. Тошнотворный аромат кофе каппучино вызвал в горле Ростислава смутный спазм, - перед глазами позеленело, и он молча поставил перед медсестрой планшет с дневниковыми записями Альбины.

-Почему пропущена графа о температуре Веденеевой? – спросил он устало.

Люба подняла на него свои немного вредноватые серые глазки и спросила так, словно ввела дозу болезненного пенициллина:

-А я – Альбина?

Ростислав всегда был ей неприятен, - его нарочито тактичные манеры детского доктора, голос с нотками сильно разбавленного сладкого чая и вечная мания к движению, как у сильной акулы, - доводили её до раздражения.

-Ты перенимала у неё смену, - ровно, но уже немного ехидно заявил Ростислав. – Ты могла спросить, что именно она имела в виду?

-Веденееву завтра в палату переводим, - отрезала Люба с категоричностью Юсупова, от которого она переняла эти манеры, даром, что она частенько любила гонять с ним чаи. – Чего о ней беспокоиться? Температура на уровне субфибрилитета. Не помрёт.

-Этот отчёт нельзя считать полным, - Ростислав насильно всучил ей в руки планшет. – Человек у меня на балансе. Он живой. Понимаешь? Жи-вой. За ним надо следить.

Люба насмешливо перекрутила в странный жгут свои некрашеные губы, пропавшие где-то между насыщенными углеводами её любимых печенек щеками.

-Так она ж старенькая совсем, - с какой-то снисходительной милостью сказала она. – Вам же помоложе пациентки нравятся.

Ростислав ощутил невыносимое жжение в правой ладони – он с трудом удержал свою руку от нестерпимого желания с размаху и с удовольствием съездить молодой анестезистке по её толстой щеке, но красный пузырь в голове, застеливший глаза багровой крупой, рассыпался под ноги странной пустотой.

Он сжал губы до боли и бросил только одно:

-Вон отсюда.

Его тонкий, подрагивающий от переполняющего внутреннего напряжения палец указывал на выход из сестринской. Люба, поняв, что очень зря коснулась темы Ники и всего того, что имело огромное значение для нервного реаниматолога, выскочила прочь, словно опасаясь, что палец может всё-таки превратиться в бьющую ладонь или того пуще – кулак.

Всё ещё в тумане злости и отчаянной досады Ростислав вышел в операционную и там, под весёлый и совсем неделовой гундёж хирургов, более-менее отошёл. Мозг его и пальцы, им управляемые, сосредоточились на наркозном аппарате, а душа была где-то далеко, как уличный голубь, жалась к домашним окнам, выворковывая жалость.

Прости, Ника.

Он так и не сумел защитить её от мерзости этого мира.

Надо попробовать спасти ещё кого-то… кроме неё… себя – уже не спасти.

Каждую удачно проведённую операцию он считал не меньшей победой, чем очередной самостоятельный вдох вышедшего из комы реанимационного больного. Скромный худенький парень, кажущийся пригорюнившимся перед сложным агрегатом с кнопками и проводками, руководил чужой жизнью.

Он имел на это право. Не имел только право на свою.

Процедура началась, и Ростислав с Сергеем перебрасывались короткими комментариями, к которым Юсупов не подключался.

-Ну что, запас плазмы-то они возмещать будут? – наконец, презрительно и холодно спросил заведующий как бы у трансфузиолога, но в основном – в пустоту. – Пенсионерка и первоклассница? Кстати, хотелось бы хоть раз на мужа взглянуть. Или нету мужа?

Ростислав вздрогнул – Юсупов забывался, что стоит не перед окоченелым трупом или отключённым от всех жизненных энергий телом, подбором заболевших органов, а перед человеком в ясном сознании и здравом рассудке. Муж… пенсионерка и первоклассница… разве имеет какое-то значение то, кто родственники пациентов? Их просто надо уважать. Поймав настороженно-удивлённый взгляд Тамары, Ростислав смягчил ребро поставленного вопроса, чтобы отвлечь её внимание:

-О ком вы, Константин Михайлович?

Резанув его взглядом, Юсупов скорчил губы в маску и что-то жёстко, лающе бросил по-немецки.

-Ого, - присвистнул не теряющий румянца и оптимизма Сергей-трансфузиолог. – Хенде хох, Гитлер капут!

Солнце снова прорвалось в окно и сосредоточилось своими бодрыми лучами на поблёскивающей в левом ухе Юсупова пиратской серёжке.

-Кеннен зи айнмаль руссише шпрехен? – Ростислав попытался вернуть дело к шутке, вызывая из своей памяти все знания, полученные им когда-то на факультативе по немецкому в школе.

Наглая, высокомерная манера выпендриваться перед персоналом и говорить на известном ему весьма хорошо немецком языке часто находила своё отражение в мифах и былинах больницы, но никто не делал ему замечаний.

«Кстати, ему идёт говорить по-немецки, - пронеслось в голове у Ростислава, - возможно, Юсупову пошло бы и многое из того, чем промышляли «славные» немецкие доктора в лагерях смерти».

-Забудь, - коротко бросил Юсупов и важно прошествовал в ординаторскую.

Его показательный уход от происходящего означал только одно – царь устал, царь великодушно оставляет возможность холопам действовать самостоятельно.

Ростислав облегчённо перевёл дух – отрицательная энергетика Юсупова перестала давить ему на психику.

…Новые волны каких-то странных, долгих импульсов, посылаемых извне в самую глубь души, разодрали Ростислава сверху донизу, - даже коварные глазки дыхательного аппарата сверкали слишком уж агрессивно, как будто сложная, но бездушная машина внезапно ожила и пошла в атаку.

Глядя на то, как моргают огоньки аппарата, и слушая, как свистит чужое дыхание, Ростислав словно ступил в какую-то душную, горькую вату, провалившись сразу по грудь.

О чём он думал – он не знал сам.

Что-то лёгкое, постороннее отвлекло его напряжённые глаза от созерцания внутренних ландшафтов.

Михальский, над койкой которого он стоял, слабо поднял левую руку и поманил его к себе.

Ростислав машинально наклонился, только потом сообразив, что больной всё равно не сможет ничего ему сказать. Поймав его взгляд, Михальский показал на живот.

-Вам лучше? – обеспокоенно, но довольно твёрдо спросил он. – Меньше болит?

Кивок головы вполне устроил его.

-Отлично, - заключил он и по-дружески прикоснулся к руке Михальского. – Сейчас приду.

Наклонившись, как спринтер, он быстро вышел из реанимации. Юсупов, без которого нельзя было обойтись ни в одном случае, сидел в сестринской и с азартом запихивал в себя кусок какого-то пирога, - сидящая напротив Люба, и без того сама похожая на пирог, активно содействовала своему пищеварению ещё одним куском. Рядом расположилась Татьяна Владимировна. Видимо, сегодня у неё был день непослушания, и она помогала подруге набрать калорий. Считающая себя неотразимой, исключительно ухоженная, превозносящая физическую красоту над духовной, Гужина всегда отмечала, что человека надо судить по его внешнему облику и тому, как он общается с коллегами. Сейчас она налаживала контакт с коллективом посредством выпечки, – после того, как Станислав Лукич запретил разводить ресторан в сестринской, она таскала еду из дома.

Пирог выглядел жирным и невкусным. Ростиславу показалось, что он ощутил на языке приторный вкус дрожжевого теста и сахара.

-Михальский пришёл в себя, - сдержанно сообщил он, сосредотачивая взгляд только на одиноко высящемся электрическом чайнике.

-Ай, как хорошо, - Юсупов явно был в добром расположении духа под действием сдобы. – И чего ты хочешь? Проверь показатели, экстубируй.

-То есть, я могу это сделать? – уточнил Ростислав, пытаясь отвлечься от мыслей о том, каким же всё-таки приторным может быть этот противный пирог.

-Валяй, - отмахнулся Юсупов, поднимая ноги на кушетку и устраиваясь поудобней – он явно не хотел отвлекаться от процесса пищеварения.

Ростислав молча вышел. В реанимации он застал Михальского уже окончательно очнувшимся, его белесоватые глаза вполне осознанно разглядывали аппарат-убийцу, поблёскивающий огоньками.

-Всё в порядке? – спросил Ростислав, останавливаясь рядом.

Михальский кивнул. Ростислав с каким-то странным удовлетворением посмотрел на аппарат, который так и не успел больше никого убить.

Ростислав проверил выполнение его назначений – Гульджанат как раз лёгким ветерком-зефиром подоспела к Тамаре делать ей антисекреторную инъекцию – по выражению больших, внимательных глаз юной сестрички было понятно, что страдания больной не оставляют без ответа её душу-цветок.

-Вот так, - ласково проговорила она, улыбаясь в ответ на мучительный взгляд.

-Очень болит? – Ростислав попробовал пропальпировать живот Тамары, но та даже вскрикнула, не давая это сделать.

-Да…, - вытекло с болью из её уст.

-Сейчас сделаю эпидуральную анелгезию, - пообщещал Ростислав, отворачиваясь за аппаратом. – Гуля, позови Константина Михайловича.

Гульджанат быстро кивнула и цветочным вихрем выскочила из палаты.

Немного подстроив монитор, Ростислав почти раздражённо обернулся на окошко ординаторской – Юсупов продолжал пребывать в сладком раю недавно отремонтированных стен и не думал откликаться на просьбу.

Мутные, полные горькой влаги глаза Тамары, её источающая испарину кожа, судорожно скомканные руки говорили о том, что положение только усугубляется, несмотря на проводимую терапию. Когда же из лаборатории пришли свежие результаты анализов, Ростислав и вовсе испугался.

Он изучил бумажку, на всякий случай отвернувшись от постели Тамары, так как предполагал, что она может увидеть его растерянное лицо.

-Амилаза в крови шестьсот десять единиц, в моче – четырнадцать тысяч восемьсот пятьдесят, АЛТ крови – сто тринадцать, - едва выговорил он Юсупову, зайдя к нему в ординаторскую, так и не дождавшись его собственного прихода. – Одышка усиливается. Думаю, есть показания к операции. Надо сделать повторное УЗИ, по всем показателям там перитонит, а с этим тянуть нельзя!

Белый силуэт скучающей Татьяны Владимировны замаячил в дверях ординаторской, как болтающаяся на занудном июльском ветру сохнущая простыня.

-Ну, что тут? – протянула она, поправляя реденькую причёску.

-Лечим, - важно проговорил Юсупов. – Таня, я к тебе скоро зайду. Яичница готова?

-Делается, - кокетливо улыбнулась Гужина.

Ростислав обернулся – по запаху можно было догадаться, что в сестринской готовится великий пир. Как-то раз он намекал на то, что для голодающих по показаниям пациентов в реанимации такое амбре может показаться мучительным, но Татьяна Владимировна продолжала совершенствоваться в доморощенной кулинарии. Создавалось впечатление, что Гужина приходит на работу есть, пить шампанское и демонстрировать разным заинтересованным личностям, вроде Лысёнка, свою обтянутую дорогим итальянским костюмчиком фигуру.

-Константин Михайлович…, - повторил Ростислав, обращаясь к заведующему.

Холодно мазнувший его по лицу взгляд Юсупова имел тот самый оттенок презрения, каким всегда награждают профессора первокурсников.

-Ну до завтра-то она доживёт? – ровно спросил он, почёсывая козлиную бородку. – Там Лёва что-то скажет, УЗИ повторное сделаем. Вихорев, дай нормально уйти домой. Яишенки, вон, Танькиной покушать хочу. У меня голова что-то болит… вспышки, что ль, какие на солнце…

-Константин Михайлович, я полагаю…, - начал Ростислав, но в ординаторскую заглянула уже старшая медсестра Анастасия Сергеевна и деликатно постучала пухленьким пальцем по дверному косяку.

-Звонок с вахты, к Тамаре Мороз мама с дочкой пришли, - сообщила она своим поставленным голосом опытного медика.

-Окей, - молниеносно отреагировал Юсупов и, не обращая внимания на застывшего в растерянности Ростислава, выскользнул из реанимации. Гужина, делано подмигнув Ростиславу, удалилась также.

Помешкав немного, Ростислав направился на отделение – он планировал отыскать Льва Георгиевича, если он ещё не ушёл, и предложить некий компромисс насчёт Тамары. На подходе к ординаторской хирургов он увидел сгорбленную фигуру худой, белокурой женщины лет пятидесяти шести и притулившуюся к ней, как росточек, фигурку семилетней на вид девочки.

-Состояние тяжёлое, - услышал он резкие, как приговор о высшей мере наказания, слова Юсупова, обращённые к матери Тамары. – Потребуется долгое лечение. Из-за лишнего веса.

Испытующая пауза была дополнена не менее выразительным взглядом. Ростислав ещё раз коротко глянул на безжизненное, бледное, убитое лицо матери и почти плачущее личико девочки и скрылся в дверях кабинета. Юсупов никогда не был дипломатом. Похоже, ему вообще приносит звериное наслаждение мучить родственников больных, особенно, если ситуация на самом деле патовая. Но он сделает всё от него зависящее, чтобы кризис миновал… ведь, как говорит Ника, он – на страже жизни.

Захлопывая дверь, Ростислав увидел, как Гужина и Марго хихикают перед кабинетом УЗИ.

Мои твиты

Tags:

Profile

pani_drozd
pani_drozd

Latest Month

October 2013
S M T W T F S
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Akiko Kurono