?

Log in

Previous Entry | Next Entry

подлость богов

Преодолевая боль, сомнения и раздумья, Ангелина пересекла город на метро и ощутила себя более-менее спокойной только в чистенькой операционной. Света встретила её довольно хмуро.

-По-моему, сегодня у нас работы нет, - сказала она. – Очередной холецистит отменился. Конечно, будем в боевой готовности, но придётся весь день салфетки вертеть. Пенкина ж такая, не отпустит до пяти!

Ангелина молча кивнула и расстроилась.

Может быть, работа отвлекла бы её, но вертеть салфетки, а в душе держать что-то тяжёлое – нереально.

-А можно я похожу? – спросила она у озадаченно разглядывающей тесёмки от халатов Светы.

-Да ходи, Бога ради, если что, я свистну, - благодушно разрешила Света.

Ангелина выскочила в коридор, опасливо ступая мягкими тапочками, проникла на лестницу и в ужасе, диком ужасе, с замиранием сердца спустилась на первый этаж и застыла перед грозной, неприступной, как линия Маннергейма, жестокой дверью, таящей за собой сады Смерти.

Зайти?

Просто спросить Аркадия?

Просто улыбнуться ему, поинтересоваться, как дела?

Она не может, не может противостоять этому чувству, это сложнее, чем бежать вверх по идущему вниз эскалатору.

Она сделает это.

Умирая от ощущения страха, испытывая боль каждой клеточкой сильно вздымающейся груди, Ангелина открыла дверь и вошла под низкие, пыльные своды, пропитанные чужой болью и смертью.

Пусто.

Ангелина заглянула в какую-то приоткрытую дверь, из которой в полутьму коридора лился проникающий из окна свет.

Остановиться.

Сейчас.

Развернуться и уйти, потому что страх – это слишком сильно, чтобы быть постоянно воткнутым в сердце.

…Аркадий стоял у койки пациента с гнойным панкреонекрозом и больно сжимал подбородок холодными пальцами. Миха стоял в той же позе, но более расслабленно.

-Вроде, выкарабкивается, - прокомментировал он с какой-то досадой, как будто говорил о съеденной молю шапке. – Сильно же ты за него взялся. Показатели уже второй день стабильные. Как знать, может, и выйдет отсюда.

Аркадий напряжённо молчал. Он подозревал, что Смерть даёт ему шанс. Но шансы надо выкупать. Она назвала цену. Значит, надо наскрести последние деньги, залезть в долг, взять кредит, но выплатить всё до последней копейки.

-Я пойду, проверю аптеку, - коротко сказал он и повернулся к двери.

Силуэт в голубом, застывший в проёме, показался ему неуверенным мазком начинающего импрессиониста.

Это не Мариночка, не санитарка. Это…

Аркадий увидел, как неловким жестом Ангелина позывает его к себе. Она стояла, растерянная, тоненькая, беспомощная, как сдавленная льдами шхуна.

Аркадий вышел и посмотрел на неё с непонятно отчего льющимся холодом. Ангелина казалась ему вторгнувшейся в то самое тесное, но святое пространство монашеской кельи его тошнотворной жизни, в которое он себя загнал.

Она пришла и всё изменилось.

Ушла святость. Ушло благоговение. Сейчас перед ним стоит всего лишь его отдалённая коллега, санитарка оперблока, младший медперсонал, к которому не стоит приближаться докторам, даже если они просто ординаторы.

-Ну что? – спросил Аркадий с какой-то непонятной болью, понимая, что не этих слов Ангелина ждёт.

-Прости, пожалуйста, я просто хотела предложить тебе встретиться и поговорить…, - Ангелина говорила быстро, сбивчиво, но пылко и больно.

Аркадий не дослушал, замотал головой и почти с криком бросился прочь – его била непонятная дрожь, отчаяние, он задыхался, к горлу опять подступала тошнота.

-Ой, ну не надо…, - только и выдавил он из себя с раздражением, обидой и почти злостью.

Злиться на Ангелину?

Это было для него всё равно, что монаху плевать на икону. Но сейчас он ощущал только злость, досаду и нестерпимое желание куда-нибудь деться.

Он сам не заметил, как обнаружил себя спрятавшимся за коробки с медикаментами, - руки настойчиво кусали подоконник, сердце колотилось, зелень застилала глаза.

Ему слишком больно, чтобы что-то говорить. Он поднял глаза и увидел перед собой лицо Ангелины – она стояла растерянная, почти плачущая, тоже немного взвинченная, отчаянно сжимающая губы.

-Нам надо поговорить, - сказала она более чётко и решительно. – Что с тобой?

-Ничего. Ни о чём я не буду говорить, - Аркадий спрятал лицо в коробках, как прячутся от мамы нашалившие дети. – Я что – не по-русски говорю? Не буду ни о чём говорить.

-Я не прошу сейчас и сегодня, - Ангелина с трудом сдерживалась от того, чтобы перейти к требованию, - когда сможешь. Когда ты сможешь?

-Никогда, - Аркадий попробовал занять руки коробками, распечатывая их, но бросил.

-Что с тобой? – Ангелина смотрела на него так отчаянно из своей синей рамочки, как, наверно, смотрит беспомощный птенец, не научившийся ещё летать, на приближающийся лесной пожар из своего гнезда.

-Ничего. Уходи. Тебе заняться нечем? – Аркадий выскочил из-за коробок – по его телу проходили волны тока и жара, он плавился в собственном безумии.

-Сейчас – нечем, - твёрдо, почти нагло заявила Ангелина.

-Ты тут работаешь? – Аркадий посмотрел на неё жёстко и режуще – его взгляд умел резать прочнее скальпеля, но в первый раз в жизни он так смотрел на Ангелину.

-Тут – нет, - было видно, что Ангелина завелась и разозлилась, но беспомощное отчаяние продолжало гореть в её глазах пламенем Ада. – Так ты можешь со мной поговорить?

-Я я не по-русски сказал? – Аркадий выплюнул это горько, как белладонну.

-Нет. Говори по-французски.

На какую-то секунду Аркадий оцепенел – в доселе мягких, нежных глазах Ангелины промелькнула нечеловеческая ненависть. Это сбило его. Он замотал головой и почти завизжал от нахлынувшего отчаяния.

-Уходи. – он показал на дверь.

-Пока ты не поговоришь со мной – не уйду, - Ангелина раздирала его лицо железными когтями.

-Ты меня ещё строить будешь? – Аркадий ощутил зуд в желудке и нестерпимую тошноту.

-Да, - резко выбросила Ангелина. – Я не понимаю, отчего такое отношение. Что я тебе сделала плохого?

-Ты? – Аркадий усмехнулся горько-злобной усмешкой всходящего на плаху. – Да ты мне ничего хорошего не сделала. Ты мне не нравишься, я убедительно прошу – уходи.

И он, ощущая жжение в груди и боль в висках, ринулся в реанимационный зал. Закрывая дверь перед лицом рванувшейся за ним Ангелины, он бросил ей только холодное:

-Всё, до свидания.

Сейчас ему хотелось взять любую ампулу с сильнодействующим наркотиком и засобачить себе в вену. Обидеть Ангелину было легко, всё равно, что растоптать вылупившегося птенца, но для чего, по какой причине – он не знал сам.

Он ненавидел мир, оказавшийся к нему слишком требовательным, нелюбимую женщину и чужого ребёнка, самого себя – такого мерзкого и пошлого в своём циничном зловонии.

Ангелина перешагнула черту, которая отгораживала её от всего этого. Теперь она тоже – часть мерзкого мира, плюющего в душу и растирающего бабочек надежд.

Обидел?

Не надо было сюда идти. Надо было держаться от него подальше – от такого грязного и оболганного, от преданного богами, разыгравшими его в рулетку.

Вот катится, катится шарик – в какую лунку он упадёт?

Опять – зеро?

Правильно, ведь мир пуст.

-Где ты шлялся? – Аркадий вздрогнул – навстречу ему шагнула жилистая фигура Перепёлкина, похожая на оживший башенный кран. – С кем ты разговаривал?

-Ни с кем, - Аркадий попытался привести мысли в порядок, но уже не мог – его безумный взгляд выдавал его полностью, - взгляд загнанного в угол зверя, который мог укусить даже руку помощи.

-У тебя тут больной, между прочим, - резко напомнил Перепёлкин. – На завтра тебе дежурство. Проконтролируешь. Вроде, всё нормально, но ты же знаешь, какое нормально с такими пациентами.

Аркадий молча кивнул – тошнота закрывала глаза тюлевой занавеской, душила его, как пресловутый платок мучил Фриду из «Мастера и Маргариты».

В памяти всплыл маленький кусок Финляндии – забавный тролль, подаренный Ангелиной. Этот тролль вклеился в его сетчатку, впаялся в оставшиеся, несожжённые фибры души, как напоминание о его несоизмеримой подлости.

Он – тоже Бог, отчасти, и ему тоже это свойственно.

Тролль стоял и грустно шмыгал носом.

-Извините, - Аркадий выскочил из реанимации и заперся в туалете.

Тошнота вывернула его наизнанку и опрокинула душу в смрадную питерскую канализацию.

-Достал, чёрт, - бросил Перепёлкин, оборачиваясь к подошедшей Ольге – на лице его любимой коллеги играла улыбка тайной миллиардерши.

Перепёлкин огляделся – никого не было, и он нагнулся к нежной ольгиной шейке. Она пахла его любимыми духами, тайная страсть выгоревшего реаниматолога, он ещё помнил, как Ольгины губы прохаживаются по его животу сверху вниз, заставляя визжать от позабытого доселе наслаждения, как тоненько она стонет, когда он сжимает её пухлую грудь железными ладонями.

Давно он этого не получал, со среды.

-Стёпа, - мягко вывернулась Ольга, не сбрасывая с себя нежно-похабный пушок улыбки. – В субботу встретимся.

-Кто там всё к Храмкову приходит? – спросил Перепёлкин мрачно. – Почему его любимое место в больнице – наш сортир, где он блюёт, как алкаш?

-Там какая-то санитарка появилась в плановом оперблоке, что-то у них нечисто, - Ольга мечтательно смотрела на пациентку, которую вела – женщина спала, никаких забот.

Перепёлкин насторожился, его нос превратился в принимающие сигналы антенну.

-Что? – спросил он тоном Торквемады. – Санитарка? Не помню там никого нового.

-Ну, такая, барашек, - Ольга немного презрительно изобразила руками вокруг головы завихрения. – Похожа на испуганную монашку. Это она в Масленицу блины приносила.

-Блины? – Перепёлкин напоминал космический спутник, вышедший на орбиту. – Ага, помню. То есть, она специально сюда устроилась, получается?

-Получается, - повела плечами Ольга. – Она его бывшая пациентка, кстати. Любит, стихи пишет.

-Стихи пишет, - зловеще повторил Перепёлкин, почёсывая нос. – Ага. Как интересно, Оленька.

-Да всё для тебя, Стёпа, - аккуратно вывернулась из его ручищ Ольга и скрылась в сестринской.

Зловеще ухмыльнувшись, начальник реанимации вышел за ней, властно рассекая воздух огромным носом.