?

Log in

Oct. 15th, 2013

Свежие шрамы на гладкой спине Антти Туиску.

Финские журналисты стряпают приторные пирожки для вечно голодной публики. Это или запланированные заметки на тему очередной причёски или музыкального сингла певца, или долгое заказное занудство с неясными целями и причинами.
Поп-музыка – это яд. Поп-музыка – это бесславное времяпровождение на сцене, где потеющий от напряжения артист работает придворным шутом у коронованной безумием и необразованностью публики. Сколько статей не прочти – везде одни и те же тошнотворные слова, и ни грамма истины. Истины, которая подразумевает то, что шоу-бизнес сдирает с артиста одежду вместе с кожей, дабы позволить малолетним извращенкам полюбоваться на обнажённое мясо. Свежие шрамы на гладкой спине не видны под мантией «поп-короля».
Истина в том, что танцы перед волками не нужны никому – особенно не нужны самой музыке. Альбом Антти Туиску «» вышел в сентябре прошлого года. Практически вслед за ним, в декабре, свет увидел его дубликат – «». Потом компанией была придумана идея о компиляции известных хитов певца.
Для чего это делалось? Исключительно ради денег.
Теперь же господин Хартикайнен и ко записывают новый альбом. Антти Туиску страдает астмой. Из-за этого ему пришлось пролежать некоторое время в специальной соляной комнате. И что же боссы именитого певца? Они заставили его работать всю ночь, записывая песни с неназванного ещё альбома.
Деньги, контракты, студийная очередь… всё понятно. Но где же элементарная человечность? Человеческое здоровье, жизнь ничего не значат для музыкальных боссов. Ушёл один – придёт другой.
Господин Хартикайнен зарабатывает свои бесконечные деньги на крови и поте своих рабов. Не видала ещё Бразилия и уж тем более Финляндия такого рабовладельца! Тот самый дон Сампо, плантаторщик, который пишет слащавые обращения в программках к концертам своих подчинённых.
Песня для нового сингла – опять танцевальная. Музыка для ног, читай – музыка ради денег. Для денег. А что ещё нужно хорошему плантатору? Хорощо заработать! Что там дону Сампо до нежной души певца, нежного голоса, который должен извлекать на свет нежные песни!
Если новый альбом Антти Туиску и увидит свет, народ Финляндии, знайте, каким лицемерием, но и какой кровью и каким потом он записан и издан!


Принц ангелов и королева бензоколонки.

Антти Туиску с его нестандартными тембром голоса и вокальной манерой катастрофически не везёт с дуэтами. Дженни вартиайнен свистела, как китайский пылесос, мариска жалко пищала. Анна Абреу за счёт её португальских корней жалкой в любом случае быть не может. Но может ли она быть «поп-королевой», как гордо поименовали её устроители как всегда «грандиозного» совместного турне Антти и Анны?
Заняв на конкурсе Айдолз второе место, равное первому, Анна стала чем-то вроде свеилячка в тёмной музыкальной жизни финляндии. Миниатюрная, живая, непосредственная. Она без труда исполняла разудалые песни хуанес и сложнейшие психологические вокальные пейзажи Шинейд ОКоннор.
Её голосок был ещё сырым, необработанным, но искренним, без труда оразрушающим засилье безголосых певиц на финской сцене. Казалось, растёт большой талант. Но пристальное внимание зубастой прессы к маленькой Анне сослужило ей дурную службу. Девочка выучилась притворяться. Её откровенное враньё об отношениях с Пану Ларносом – то она с ним не встречается, то встречается, - не сделали Абреу чести в глазах думающей публики.
И если первый альбом певицы был неким откровением, напоминающим сразу о нескольких гигантах мировой поп-сцены – Кайли МИноуг, Дженнифер Лопес, порой даже Ларе Фабиан (прекрасная баллада «»), то последующие диски превратили абреу из талантливой девочки с неплохими вокальными задатками в такую же серую посредственность, как и Вартиайнен, Катри Юландер, Кристиина Браск.
Собственно, песни анны – такой же необработанный коммерческий продукт, как и большинство вокальных экзерсисов антти. Поэтому до звания королей они оба недотягивают так же, как киира корпи – до звания чемпионки мира. Да и сам концерт оставил двойственное впечатление. С одной стороны, и танцоры, и музыканты, и сами виновники торжества старались и выкладывались на полную. Не было фальшивых взываний к публике, показного питья из бутылочки. С другой стороны, всего три общих песни дуэтом делают само понятие совместного концерта профанацией.
Каждый был сам по себюе и пел свои старые, испытанные песни, только в новой танцевальной оболочке. Всё равно, что завернуть чёрствую конфету в новый фантик. Не было интересных дуэтных находок, как если бы, например, анна спела с антти его песню, или наоборот. Можно было бы разложить дуэтные песни по голосам, как это делалось в евродэнсе. Да и подбор песен для дуэтов оставлял желать лучшего. Никто не вспомнил про великолепные образцы дуэтов – энрике иглесиас и уитни хьюстон, призрак оперы, кайли миноуг и ник кейв. Не романтично, банально и порой откровенно нелепо. Наверно, спеть избитую битловскую «» было бы оригинальней, чем исполнить этот обрыдший американизм. Действительная сущность дуэта – единение голосмов, как ежинение душ. А этого как раз и не было.
Анну немного научили танцевать, хотя это не сделало её айседорой дункан. Надо признать, что для того, чтобы называться хорошим певцом, артисту вовсе не обязательно лягаться ногами и изображать ветряную мельницу. Антти же продолжал отрабатывать свой имидж «мальчика в движении», в большинстве случаев весьма прискорбно выглядя роботом.
как всегда искренна в танце медин, - к искренности в последние два года она ещё и прибавила в техничности и артистизме. А вот раздевание танцора, пришедшее на смену безобразному стриптизу самого туиску, выглядело цинично – зал был полон маленьких поклонниц антти и анны, которым лицезрение хоть и отлично танцующего, но раздетого дяденьки не могло прибавить морального здоровья.
Кордебалет путан во время «» отвлекал от песни и в общем оставил пренеприятнейший осадок.
Неплохие танцевальные постановки и сценки путались с откровенно провальными. Реанимация электрического пианино сменялась отличными музыкальными пассажами (вступление к «» в стиле Роберта Майлза). Восточные и малопрофессиональные напоминания о мисс брайтман сочетались в танцах сеньориты абреу с искусным многоголосием в паре с бэк-вокалистками.
Одно только осталолсь неизменным – голос антти. Наконец-то! Наконец-то он проявился практически в полную мощь, развёрнуто и вариативно в «» (замечательные саамские yoik) и пении под синтезатор «» и «». Вот она – истинная душа поэта и музыканта. Вот оно – то, чему и шопен поапплодировал бы с удовольствием.
Осталось только понять, для чего был затеян весь этот карнавал. Страна, где причёска и  новый наряд певца вызывает бурю статей, благодарно встречала умильные публикации с деланно-искренними флотографиями двух «королей». Неловкий пиар должен был подчеркнуть уникальность шоу. Само же шоу, равно как и сопроводительные слова рабовладельца Хартикайнена в программке, по сутти явилось добротной профанацией, созданной для очередного заколачивания денег.
Вместо анны, поставленой в пару антти из-за отсутствия вариантов, могли бы быть НАСТОЯЩИЕ певицы – Клаудиа Уле, Николь Хайленд, Исгаард – если бы только речь шла о качественных дуэтах - если бы продюсеры финского ангела музыки больше думали бы о том, как с умом потратить деньги, а не как сэкономить на красоте.


Найденная мельница счастья.
Он был музыкальным мясом и пел под какофонию – как и большинство музыкантов этого мира. Но истинная музыка ярче и честней в акустике.
Антти Туиску уже давно пора избавиться от синдрома послушного мальчика в маечке. Ему пора не притворяться, будто он самостоятелен, а быть самостоятельным на самом деле. Акустический концерт – хорошая проверка для певческих данных артиста. Это камертон, который не даст сфальшивить. Это звуки, издаваемые не голосовыми связками, а самой душой – без ненужных танцев и барабанной установки за спиной.
Неважно, что концерт проходил в не самом хорошем месте для единения с госпожой музыкой. Для акустического концерта лучше подошёл бы небольшой, камерный зал, вроде Александровского театра на Булеварди,  где люди сидят и уважительно слушают              . Неожиданно, ярко, надрывно – голос антти расцвёл, несмотря на то, что пению активно мешали визг и нестройное подпевание собравшихся у сцены.
То чувство глубокой воодушевлённости, которое доносил антти до публики, не испортил даже банальный и, скажеи откровенно, не самый лучший репертуар вечера. Впрочем, тунтурибиси, вилто, и даже мейта ей о,не отличающаяся мелодичностью, звучали свежо и искренне. А вот от пошлого, блюзового варианта варалеллин надо бы избавиться – раз и навсегда, как от полночного кошмара..
Тейк он ми-интерлюдия прозвучала чисто, открвая новые стороны вокала певца,сильно и одновременно нежно. Жаль, что за бортом остались так подходящие для акустического исполнения «», и даже расхожая, но милая «».
…Если бы музыкальные боссы Антти были чуть мудрей, они бы схватились за возможность сделать из псевдо-поп-короля истинного певца и дать ему настоящую свободу. Но человек с говорящим именем сампо предпочёл собственную выгоду музыкальному благополучию финляндии и профессиональному росту антти. Эта мельница счастья не намолола счастья для туиску, но зато намолола себе немало денег. Если бы кузнец ильмаринен знал, что сампо не разбито, а продолжает молоть и молоть, он бы расстроился. Почему? Потому что герои калевалы хотели счастья, такого, какое подарил всем в эту ночь антти туиску. Счастья, а не тупого заколачивания денег на танцевальной музыке. Где-то ещё сохранилась крышка от сампо. Антти отыскал её. И пусть он дарит нам найденное счастье ещё чаще!

Подлость богов

…Аркадий сидел в ординаторской, опустив голову на руки, тяжёлое дыхание отдавалось в ушах грохотом. Полчаса назад работники морга забрали тело двадцативосьмилетнего парня с осложнениями желчного перитонита, который ещё вчера пытался шутить и мечтал посмотреть какой-то футбольный матч, а сегодня ночью впал в кому и умер. Дежурный Говорухин только развёл руками – ничего не предвещало беды. Все ходили на цыпочках, соображая, как лучше сообщить трагическую новость собиравшейся навестить сына матери, а Перепёлкин брызгал слюной.
-Храмкову больше никого не доверю! Хватит! – орал он, и все зажимали уши. – Он людей только гробит! Ординатор! Учится он, видите ли! Гробить учится!
Аркадий резко встал и подошёл к похожему на резко потощавшему Зевсу начальнику.
-Можно мне отлучиться? – спросил он мутным голосом, не видя ничего перед собой. – На час – два? Я вернусь.
-Отлучайся, - бросил ему Перепёлкин. – И можешь сегодня не возвращаться. Полистай там, дома, свои конспекты, может, вспомнишь, как людей-то лечить надо!
Аркадий молча забрал сумку и под сочувственным взглядом Ксении Сергеевны вышел. В гардеробе он долго стягивал с себя робу и с ненавистью запихивал в мешок. Надо постирать. Хорошо бы, если вообще можно было бы отстирать так свою душу.
Апрель радовал солнцем, но мороз стоял Лапландский. Несмотря на это, Аркадий завернул за угол здания больницы и сел на скамеечке в хлипеньком скверике. Он с первых же минут начал примерзать к деревяшке, но упрямо сидел, обняв сумку, и просто тупо смотрел на проходящих мимо людей – возвращаться туда, что он называл своим домом, не хотелось.
Через минуты три рядом села девочка-подросток – она озадаченно копалась в школьной сумке, видимо, что-то искала. Аркадий невольно повернул в её сторону голову – девочка была на вид семиклассница, и на её округлом личике играло искреннее огорчение.
-Блин…, - пробормотала она самой себе. – Неужели, потеряла?
-Я могу помочь? – внезапно спросил Аркадий, вырывая себя из дыма и копоти боли и темноты. – Что ты потеряла?
-Айфон, - девочка смешно поджала губы. – Мама меня убьёт! Да и я не могу ей позвонить!
-Возьми мой, - Аркадий без слов протянул ей телефон – она похожа на Ангелину. Может, Ангелина была такой в детстве, когда ей было лет тринадцать-четырнадцать.
-Ой, - сказала девочка испуганно. – А можно?
-Бери, - Аркадий протягивал ей телефон, а сам смотрел куда-то поверх её белого хвостика. – Мама знает, что ты без шапки ходишь? Простынешь.
-Апрель, вы чего! – смеясь, протянула школьница и взяла телефон. – Спасибо!
Минуты три она объясняла что-то маме, потом повесила трубку, слегка насупившись, и отдала телефон Аркадию.
-Спасибо. Но мне всё равно влетело. Блин, спёр, что ли, кто-то?
-Спёр – плохое слово, - Аркадий попробовал улыбнуться. – И шапку надо носить. Сегодня с утра снег шёл. Простудишься, будет менингит.
Девчонка удивлённо захлопала серыми глазами и машинально провела себя по непокрытой голове.
-А вы что – врач? – спросила она с любопытством и недоверием.
-Да. Реаниматолог.
Аркадий снова смотрел куда-то поверх её головы, картинка расплывалась, хотелось лечь и заснуть, замёрзнуть, превратиться в окоченелый труп.
В такой, в какой превращаются все его последние пациенты.
-Ре? Кто? – переспросила девочка с явным уважением. – Это как хирург?
-Нет, - улыбнулся Аркадий. – Это когда спасаешь людей. Я работаю в реанимации. Туда попадают люди, которым совсем плохо, они вообще не могут сами жить. И я… я как бы, становлюсь их вторым организмом – назначаю лекарства, процедуры, слежу за динамикой, делаю осмотр…
Он замолчал и посмотрел на реакцию. Простая школьница смотрела на него, как на Бога. В её искренних, не испорченных ещё миром глазах, светилась доброта, которую он видел один-единственный раз.
В глазах Ангелины.
Каждое утро, каждый раз, когда он склонялся над ней, - он видел этот взгляд, полный доброты и света.
Молчание девочки распалило Аркадия, и он продолжил, теряя контроль над своей психикой, сдёрнутой с пики равновесия последними событиями.
-Понимаешь…, - Аркадий говорил с придыханием, как на исповеди. – Понимаешь, вот привозят ко мне человека… не знаешь о нём ничего. Только входной эпикриз – возраст, рост, вес, иногда – профессия. Не знаешь, что он значит для других. Кто о нём плачет. Кто молится. Что он в жизни сделал хорошего, что плохого, сколько у него друзей, детей, врагов… А он лежит перед тобой – иногда разломанный на кусочки, все органы вдрызг, ничего уже не работает, сам дышать не может… И ты сидишь с ним, пишешь назначения, заказываешь лекарства из аптеки… Потом подходишь, смотришь… А в коридоре – родственники. И им тоже надо что-то сказать. Приходишь домой, и уже ни фига не охота. Только поел¸ попил, книжку просмотрел три страницы и спать. Ни театра, ни музея. Ни на что нет времени. И сил. Даже кошку завести не можешь, она с ума сойдёт, пока ты сутками на дежурствах.
Он перевёл дух и поймал взгляд девочки – она вся подалась вперёд и приоткрыла губы, в её руках робко вертелся брелок от рюкзака.
-Понимаешь, - Аркадий представил, что перед ним – Ангелина, - понимаешь, ты его как будто растишь заново, этого человека. И нет разницы – старушка это, девушка, или парень. Они люди. Они должны жить. Так Бог велел. С другой стороны, может, Бог хочет, чтобы они ушли, а я Ему мешаю? Понимаешь, я Ему мешаю? А потом приходишь на работу, а того, кого ты растил-растил выкатывают ногами вперёд под простынёй. Умер. И ты уже ни фига не можешь сделать. Досада, боль, злость. Прячешься за цинизмом, травишь чёрные анекдоты, ржёшь над физиологией. А душа всё равно где-то там. Душу не затопчешь.
Аркадий ощутил, как горло его пересохло, в голове начала вращаться огромная карусель, минута от минуты всё сильнее, тошнота вырастает из груди, сердце колотится, а руки трясутся. Он переставал контролировать себя, но девочка продолжала смотреть на него с восхищением.
-Ты их спасаешь, а смерть забирает, - Аркадий говорил низко и хрипло. – Забирает, сука. Знаешь, я её видел. Она красивая, как французская проститутка, и такая же мерзкая. Она объявила мне войну. Я проигрываю. Я уже троих потерял. По дури полной. А я хочу спасать. Хочу.
Он начал запинаться и подкашливать.
-Было дело… автобус со школьниками влетел под фуру на загородном шоссе… Меня вызвали… Как будто я – Бог… вытаскивал по одному из груды металла… клал на асфальт… не знал, к кому ринуться… Бился за каждого. Вокруг – рёв, вой, плач, проклятия. Типа, ты доктор, давай, спасай, оживи их! Я делал всё, что мог. Спас троих из пятнадцати. Сам простыни накидывал на детские личики. Представляешь? Некоторые ничего понять не успели… утро было… они спали…
Аркадий почувствовал, как начинает захлёбываться в рыданиях, и девочка, вместо того, чтобы испугаться, доверительно коснулась мягкой, тёплой ладошкой его ледяной руки.
-Я хотел! – почти прорыдал Аркадий. – Я хотел бы их всех спасти и вернуть к нормальной жизни! Но я не Бог! Я – реаниматолог! Знаешь… я спас одну женщину… тяжело было… как будто тонну металла на себе тащил… а она смотрела, так смотрела, я думал – ну зачем, зачем? Я не Бог! Я она думала, - он меня спасёт. Я спас. Но я подонок, сволочь, я урод. Она меня любит, а я уже не знаю, какого чёрта любовь, от неё одни проблемы, я просто хочу тихо уйти куда-то…
Он запнулся, ощутив на своём плече железобетонную руку.
-Так, извращенец, отвалил от девочки, - грубо произнёс какой-то мужик. – Чего сопли распустил? Думаешь, разжалобить её и в подворотню затащить!
-Педофил чёртов! – вставила визгливо какая-то стоящая рядом тётка, похожая на бочку с селёдкой. – Я уж давно за тобой наблюдаю! Хороший подкат изобрёл! Сейчас полицию позову!
-Не надо, он доктор, он мне такие штуки интересные рассказывает! – вступилась девочка, но мужик уже оттащил её от скамейки.
-Доктор! – расхохотался он. – Гинеколог, наверно!
-Ревматист! – обиженно поправила девочка. – Он людей спасает!
-Сейчас я его так спасу, что мало не покажется, причиндалы свои по всему проспекту собирать будешь! – мужик грубо толкнул Аркадия в грудь, и он, не обращая ни на кого внимания, разрыдался и побрёл прочь.
Перед глазами стоял искорёженный автобус, а над ним – лицо Ангелины.
Они ничего не понимают… пусть.
-Сентиментальный, млять! – бросил ему вслед мужик, но Аркадий его уже не слышал.
Дома он выпил две бутылки пива и заснул, не раздеваясь, даже не успев понять, есть ли Лариса и ревёт ли её младенец.

Подлость богов

…Тютенок несколько раз сладко втянул в себя кисловатый аромат Ларисиных волос и блаженно пискнул что-то сентиментальное. Прикосновение голых Ларисиных ляжек к его мощным волосатым бёдрам внушало ему покой и тепло.
-Наконец-то, кисонька моя, - прошептал он, нащупывая почти ненащупываемую Ларисину грудь и тиская её своими большими пальцами.
-Витька, я скучала, - Лариса истово гладила Тютенка по его жёстким чёрным волосам, потом опустила руку на его пах и пошло засмеялась. – Ты неотразим. Ты такой красивый. Приходи каждый день теперь.
-Каждый не смогу, - пламенно сказал Тютенок, приподнимаясь на руках. – Работа и всё такое. Но по пятницам буду заглядывать. Моя куколка, сладенькая, барышня кисейная.
Лариса довольно смотрела на то, как жирноватый на своём подходе к пятидесяти годам Тютенок натягивает сначала какие-то смешные зелёные трусы, потом джинсы, потом возится с рубашкой, потом тоже нехотя оделась.
-Без Храмкова стало легче дышать, - призналась Беззубова, наливая себе в рюмку остатки выпитого перед соитием шампанского. – Он всё закурил, завонял, забросал своим барахлом. Честно, если он не вернётся, я не буду горевать. Но мне нужен статус, ты же знаешь. Я не молоденькая, мне уже тридцать пять, в моём возрасте нужен статус.
-Ляльку покажи, - сияя, обернулся к ней Тютенок – он был похож на украинского хлопца преклонных лет, выкушавшего горилки с салом.
-Да вот он, пупсик, - Лариса показала рукой на младенца, напряжённо разглядывающего своим тупым взглядом биологического отца.
Тютенок осторожно взял ребёнка на руки, тот только глухо хлюпнул.
-Осторожней, - мягко предупредила Лариса.
Витька с младенцем выглядел так красиво, как это обычно изображают в сентиментальных голливудских фильмах.
-Лёшенька, - просюсюкал Тютенок, бодая своим огромным носом кривое личико младенца.
Тот слабенько заныл.
-На меня ведь похож, да? – Тютенок всматривался в грязно-карие глазки младенца и млел от счастья.
-Да вроде, - уклончиво сказала Лариса.
Ей не хотелось говорить это Вите, но иногда в начинающих формироваться чертах лица сына она видела что-то от Вани Седова.
А иногда - от ушедшего всего за месяц до её свадьбы с Аркадием на другую должность начальника реанимации Гудкова.
-Крестить будешь? – с какой-то деланной тревогой проговорил Тютенок, аккуратно кладя начавшего елозить кривыми ножками младенца в кроватку.
-Да буду, наверно, - нехотя откликнулась Лариса. – Хотя, фигня всё это. Покрещу, коли уж все так теперь делают.
-Покрести, - убедительно попросил Тютенок. – На всё нужна помощь Божья.
Лариса криво изогнула свои тонкие губы. Из уст развратника и лентяя Вити подобные слова звучали, как из уст Андерса Брейвика.
Расставаясь, они долго целовались, но, уже спускаясь на лифте в холл, Тютенок быстро набрал номер Машеньки.
-Цветочек мой, ну я уж час целый тебя жду! – выдохнула медсестра.
-Птичка, лечу, пойми правильно – пробочки, пробочки! – заискивающе пролепетал ей Тютенок, чмокая в динамик смартфона.

Подлость богов

…Лариса долго, вкусно и томно втягивала в себя губы Олега, ощущая приятное прикосновение его рук на своей беспомощно-тощей груди. Ей нравилось лежать на его кровати, едва прикрытой простынёй, её утроба ещё сочилась приятными воспоминаниями о соитии, тощие бёдра подрагивали, пытаясь прижаться к мощным ногам Олега.

-Да ты такой… Господи, я же всегда о таком мечтала, - прошептала она наконец, отрываясь от его губ. – Куда я смотрела? Аркадий просто сосунок. И он курит, его целовать невозможно. А Витя в последнее время стал эгоистом в постели. Твоя Сонечка не сильно расстроится, что я попользовалась этим божественным телом?

-Сладкая, да кто ж её будет информировать, - с томным сипением проговорил Олег, с восторгом глядя на новую любовницу. – Твой-то что подумает? Предупредила?

-Нафиг, - отрезала Лариса и встала – её голое тело приятно контрастировало с пурпурными обоями спальни эстета-Олега. – Я оставила ребёнка маме, а про то, что он подумает, мне как-то наплевать. Да и вообще – он стал невыносим. Курит, пьёт, редко моется, жрёт какую-то мерзость. Пыталась совратить его на секс, послал на три буквы. А мне уже хочется. Мне давно хочется, просто нельзя по правилам. Блин, чёртовы правила, так бы уже давно тебя попробовала.

Она обернулась – Олег лежал на кровати, прикрыв простынёй лишь своё причинное место, его волосатое восточное тело выглядело таким соблазнительным, что Ларисе хотелось снова к нему прижаться. Родинка над верхней губой, лукавый взгляд ловеласа – она всегда хотела этого парня, но что-то сдерживало.

Теперь, когда он пригласил её встретиться, она не стала раздумывать.

Медленно, чтобы лишний раз продемонстрировать своё тело, Лариса оделась и села на кровать.

-Надеюсь, это не последняя встреча? – спросил Олег, с вожделением посматривая на то, как Лариса поправляет лифчик.

-А то! – хихикнула она. – Я скажу больше – наши встречи будут регулярными. Думаю, мы оба друг друга всяким интересным вещам научим.

Она наклонилась и припала к вкусным губам лучшего друга своего как бы мужа, но в этот момент вяло запищал её мобильный.

-Что за хрен, - сказала Лариса с презрением, вытаскивая смартфон из брошенной рядом сумочки. – Кто это? Благоверный спохватился? Неужели…

Она посмотрела на экран и хмыкнула.

-Отнюдь. Как же. Дождёшься от него.

-Кто? – сверкнул расплывчато-карими глазками любопытный Олег. – Папа малыша?

-Нет. Как ни странно, это начальник Аркадия. Да, Стёпа.

Олег усмехнулся и отвернулся – дружеское наименование давало понять, что Стёпа относится к числу тех, кто тоже пробовал на вкус эту знойную женщину.

-Нет, он не слышит. Я вообще не дома. Что случилось?

-Ты в курсе, что Аркадий весьма неплохо проводит время в больнице? – голос Перепёлкина подрагивал от внутреннего восторга, как желейный пудинг. – У него там появилась новая подружка.

-Подружка? – вяло переспросила Лариса. – Марина что ли эта? Да не подружка она ему. Вообще, мне фиолетово. Ты за этим звонил?

-Нет. Ты ошибаешься. Его новую подружку зовут Ангелина Лукашевич, ныне она занимает почётную должность младшей медсестры в плановой операционной.

Перепёлкин был так доволен произносить эти слова, что сам себе напоминал уевшегося буйволом льва.

-Да? – Ларисе быстро расхотелось совращать Олега на новое соитие, которое она планировала, ей вообще стало не по себе. – Эта блаженная? Овца? Дьявол.

Она встала и пнула ножку кровати.

-Слушай больше, - Перепёлкин превратился в воплощение истины и справедливости. – Она приносит ему подарки. Недавно приволокла целый мешок не пойми чего. Петя сказал, там кофе был.

-Кофе? – холодно переспросила Лариса. – А ещё икра. И куча какой-то сувенирной лабуды. Отлично. Отлично.

-Лара, - непривычно для себя мягко произнёс Перепёлкин, - ты сама решаешь, что делает твой муж, я в курсе, что у вас там на самом деле. Но Лукашевич – журналист. Не читал её статей, но каждый журналист – потенциальный подонок. Если ты хочешь, чтобы твои дела оставались только твоими делами – займись этой проблемой. Да и влюбленная дурочка под боком у того, кто официально считается отцом твоего ребёнка – не самая приятная вещь для женщины. Она, вроде, ещё и стихи пишет? Как всё запущенно…

-Так, Стёпа, я поняла, - холодно оборвала его Лариса. – Сегодня я уже ничего не буду делать, но завтра прижму сучку к стенке. Какая наглость – младшая медсестра! Дай мне телефон старухи.

-Какой старухи? – не понял Перепёлкин.

-Этой вашей старшей медсестры.

-Евгении Вячеславовны?

-Спасибо, что напомнил, как её зовут. Позвоню завтра. А Аркадию устрою тёплую семейную разборку. Знаешь, кем бы он мне не был, мужиков надо ставить на место.

Она повесила трубку, и Олег коварно растянул губы в ухмылочку знатно пообедавшего рыцаря.

-Аркашке задницу надерёшь, - не спросил, а даже просто констатировал он. – Загулял? Ну, бывает.

-Пусть гуляет с кем угодно, только не с Лукашевич, - выбросила из себя ядовитое жало Лариса. – Эта стерва не знает, с кем связалась. Прости, Олег, ты трахаешься, как Юлий Цезарь, но на сегодня сеанс окончен. Я домой. Чмоки.

-Сладенькая, - ласково потрепал её по жидким волосам Олег, прикусывая за губу.

ещё кусок моей бомбы

…Вкусное чавканье донеслось до слуха уныло прикорнувшего за столиком кафе парня в зелёной толстовке – парочка напротив, какой-то тусклый, расплывчатый мужичок с буйным чёрным чубом и по-пацански стриженая карамельная блондинка с глазками слямзившей со стола сметанку кошки активно обменивались бактериями над основательно початой бутылкой шампанского.

-Вкусненькая ты моя, - сказал мужик елейным голосом.

-Волосатик, - пискнула блондинка, пощипывая мужика за одутловатую щёку.

«Козлы какие-то», - подумал безымянный петербуржец, вставая из-за стола.

Он не знал, что за столиком напротив обмывали выгодное дельце два вполне приличных доктора одной из элитных больниц города.

-У-у, какая ты горячая штучка, - кисловато улыбнулся Тютенок, аккуратно отстраняясь от Ларисы, - на языке всё ещё трепыхались склизкие рыбки прикосновений её ловкого язычка.

-Поехали к тебе, - выдохнула в него алкогольными парами Лариса.

Тютенок покачал головой – не надо бы ей так много пить на шестом месяце.

-Не боишься? – спросил он лукаво.

-Чего? Тебя, что ли? Витька…

Лариса пошло расхохоталась.

-У многих женщин предубеждения насчёт подобных… э-э-э… контактов в таком положении.

-Брось. Чего поститься-то? Надо будет своему дурику звякнуть, уточнить, насчёт дня, когда заявления понесём.

-Звякни, - так же тускло улыбнулся Тютенок – вечер расплывался в его полупьяном взгляде льдинками.

Скучновато как-то. Наверно, Ларисе стоит подъехать к нему сегодня.

-Фамилию менять будешь? – спросил он лениво.

Лариса глупенько хихикнула.

-Ну так надо ж создать иллюзию пылкой любви и идеальных отношений! Хотя фамилия у него... ужас…

В голове Тютенка пронеслось, что каким бы дураком не был Храмков, но его фамилия звучит более гармонично, чем Беззубова, но он ничего не сказал. Лариса Тютенок… тоже не звучит.

-Сейчас позвоню, - внезапно возбуждённо завращала своими протрезвевшими пуговицами Лариса. – Где там, где там его телефончик…

Она тыкнула розовым ноготком в залапанный экран смартфона.

Через несколько минут недовольного ожидания она спросила со всей строгостью грядущей супруги.

-Алё? Аркаша? Ты? Чего там, спишь?

Тютенок поставил подбородок на ладонь и посмотрел на Ларису – эх, хороша, да не моя, Храмков сам не знает, что получает.

-Ну и что, что дежурство? Давно уж должен быть выспаться. Завтра поедем? Как – куда? В ЗАГС! Что ты там пищишь? Алё?

Внезапно густо покрасневшая Лариса отключила телефон и брякнула его на стол.

-Гнида, - высказалась она ядовито. – Вот гнида. Прикинь, да, он меня обматерил.

-Обматерил? – растерянно переспросил Тютенок. – И чего сказал?

-Мне что – цитировать? – вспыхнула Лариса, нервно щёлкая ногтями. – Урод. Что делать-то, а? Неужели передумал?

Тютенок аппетитно чмокнул любовницу в острый носик цапли.

-Я Ваньке позвоню. Он твоему Храмкову зад начистит. Негоже подводить друзей.

Лариса нагло хмыкнула и посмотрела в бокал – шампанского уже не осталось.

Вечер гнилого ноября вершился над замерзающим Петербургом.

…Аркадий злобно сверлил глазами плоскую чёрную лепёшку мобильника, словно ожидая нового выпада, но аппарат молчал, а злоба только росла. Он вскочил и забегал по комнате, сбивая по пути со стола ручки и бумажки.

Да кто же он – вшивая дрожащая тварь, способная купиться на пачку банкнот и шестьдесят квадратных метров с питерской пропиской? Цена, за которой он будет лицезреть эти тусклые зенки и слушать вой подкинутого младенца? Чёрт… великий Дьявол, забери меня на Урал, закинь в самые суровые дебри перевалов, где гибли манси, только избавь от этой роли.

Три… нет, две с половиной ничтожные недели бестолковых майских встреч перечеркнули жизнь, как спиртовой маркер.

«Ты же тоже с ней спал», - вспомнил он циничные слова Седова.

Спал, потому что иногда даже самого умного человека уводит в дебри глупости заблуждение. Он с омерзением вспомнил, какую дурь порола на свиданиях Лариса, и как он мечтал поскорее вылезти из её пропахшей её вонючими духами постели и уйти домой – пить пиво и рисовать. Как уворачивался от её попыток поцеловать его на прощание, как сбрасывал звонки, когда она пробовала звнить ему летом. Мало помалу звонки прекратились, но прошлое вернулось в ноябре.

Аркадий вытащил из пачки лист бумаги и начал резко водить по нему карандашом – грифель тонко стонал он грубого нажима его пальцев.

В какой-то момент ему показалось, что на бумаге проступают пристально смотрящие, пронзительные глаза Ангелины.

Ангел.

Какого чёрта она так его называет?

Он скомкал лист – нет, сегодня муза не на его стороне.

Завтра… будет… легче… завтра всегда легче.

----------------------------------------------------------------------------------------

…А ноябрь забирал последние краски жизни. Когда Аркадий возвращался домой из библиотеки, он внезапно ощутил, как мерзко впивается в сердце осень. Осень, как жуткая, страшная, режущая инсталляция смерти. Смерть была придумана осенью, в ноябре. Как будто она сидит сейчас в небе и пялится на неё такими злобными, холодными и бессмысленными, как у Ларисы, глазами. Выползла из реанимаций всего мира, где забирает каждый день по капельке чужих жизней, и висит в воздухе надо Ржевкой, огромная и всемогущая, как неизбежность.
Продрогнув на остановке в ожидании автобуса, Аркадий с удовольствием нырнул в ставший за пять лет родным подъезд, но моментально отпрянул назад от двинувшейся на него тени.
Тень была мужская, и Аркадий по инерции занёс над головой руку с сумкой, но рука перехватила его нехитрое оружие.
-Спокойно, - раздалось в тишине, и Аркадий узнал голос Седова.
-Иван Никитич? – наполовину с облегчением, на половину с испугом и недовольством спросил Аркадий – Седов вышел из тени, и тусклый свет пыльной лампочки упал на его пепельную голову и едва наметил жёсткий взгляд неясного цвета глаз.
-Ну да, привет, Храмков, извини, что караулил в подъезде, но Смирнов, твой кореш из хирургов, не вспомнил точную квартиру. Поднимемся?
Аркадий недоверчиво прищурился.
-С чего это вы решили посетить мой скромный уголок?
-С того, что есть разговор, - Седов взял Аркадия под локоть, но тот высвободился.
-Мне не о чем разговаривать с вашей шайкой, - он привычным быстрым шагом рванул вверх по лестнице к лифту и уже было нажал на кнопку, но лифт открылся слишком медленно, и Седов успел его догнать и сунуть между дверями мощную ногу в дорогом ботинке.
-Подъезд явно не для бесед, - он зашёл в лифт и кивнул на кнопки. – Нажмёшь? Или подскажешь, и я нажму сам?
Аркадий молча надавил на кнопку третьего этажа, и лифт устало заскрипел.
Они вошли в квартиру в молчании, и Седов, не раздеваясь и не снимая ботинок, с которых на чужой, но всё-таки чистый линолеум капала ноябрьская жижа, прошёл в гостиную и сел прямо на недавно выстиранный и расстеленный на диване джемпер.
Аркадий, закипая от ненависти, но не имея возможности её выплеснуть, быстро снял ботинки, бросил куртку прямо в прихожей и знаком показал Седову на кресло.
Хирург пересел, раскинув руки.
-Тесноватая квартирка-то, - сказал он пренебрежительно. – Подумал, сколько ты будешь копить на собственную? Сейчас и однушка стоит за миллион, а тебе предлагают сразу двушку.
-Отстаньте от меня со своей недвижимостью, - бросил Аркадий со злостью. – Я не продаюсь. Я не люблю Ларису, я никогда её не любил, и мне не нужны ваши подачки.
-Подумай о том, что ребёнок может быть твоим, - с интонацией Господа-Бога, пришедшего наставлять филистимлян, прорёк Седов. – Твой маленький мальчик. Если ты согласен это принять, мы с Витей, так и быть, скинемся тебе ещё и на машину. Будет, на чём ездить из Тярлево. Какую марку предпочитаешь? Тойота? Ниссан? Хонда? Или что-то европейское? Шкода? Сааб? Рено? Только сильно не возносись, на Бентли у нас денег не хватит.
-Уйдите отсюда, - почти вежливо, но уже беспощадно попросил Аркадий, показывая на дверь.
Седов не шелохнулся.
-Храмков, я хочу, чтобы ты понял – я не дам Ларису в обиду, - Иван Никитич скользил каменным взглядом по спартанской обстановке комнаты и походил на огромного олимпийского бога, разглядывающего с высоты своей власти суетящихся под ногами смертных. – Я хочу, чтобы ты уже сейчас понял, что от меня не скроешься. Ты даже сам не представляешь, как сильно ты подставился.
-Уйдите, - Аркадий почувствовал дрожь в ногах и отчаянное головокружение, начинало знобить и поташнивать.
-Я уйду, - бросил Седов, решительно поднимаясь – под его ногами растеклась огромная серая лужа ноябрьской слизи. – Но мы встретимся.
-В Аду, - не выдержал Аркадий, бросаясь в туалет за тряпкой, но именно там его настиг приступ – остатки скудного обеда напополам с желчью опрокинулись в горло чешской сантехнике. Сквозь головокружение и звон он слышал, как хлопнула входная дверь.
Аркадий сполз на кафельный пол, зажмурив глаза, и огромная ноябрьская кикимора-смерть погладила его по растрёпанным волосам.

подлость богов

…Перепёлкин, Говорухин и Ольга ушли, как и положено, около четырёх. Аркадий видел в окно, как Ольга садится Перепёлкину в машину, и им овладело омерзение от мыслей о том, чем они будут заниматься через час-полтора. Их шуточки, переглядывания, какое-то школьное кокетство. А как же Мариночка? Или у них там, как говаривали на Руси, свальный грех?

Аркадий жёстко нравоучил успевшую устать Женьку, как надо работать, и вышел в сестринскую перекусить. Долго-долго возясь с одним получёрствым пирожком, он стеклянным взглядом рассматривал строй чашек и банок на столе.

Мир тщедушен, непрочен, беспомощен. Что есть человек? Просто груда тканей, в ворохе которых шевелится что-то странное, то, что поэты называют душой.

Существование души не доказано. Вот нейроны, синапсы, артерии, клетки и их мембраны – о них можно прочитать всё. Ангелина полюбила циника, и получила то, на что нарывалась.

Из реанимационного зала послышался тревожно-занудный сигнал монитора.

Аркадий без заминки встал и вышел – его встретила грустная Женька.

-Сатурация падает, - сказала она, указывая на пациента с панкреонекрозом. – Что назначишь?

-Сам разберусь, - бросил Аркадий, подходя в аппарату ИВЛ и меняя режимы, Женька вышла.

В какой-то момент Аркадию померещилось, что все цифровые изображения на мониторе аппарата стали из зелёных красными. Все они мигали и показывали только одну цифру – ноль.

-Я выпил мало кофе,- с циничным сарказмом прокомментировал свои глюки Аркадий, решительно щёлкая тумблерами, но цифры не менялись. Монитор снова тревожно завопил. Пару минут Аркадий боролся с машиной, потом гневно стукнул по кнопке «тревога», прерывая вопль монитора, но кнопка не срабатывала.

-Женя! – властно крикнул Аркадий через плечо. – Евгения! Позови-ка мастера, если он ещё не ушёл.

Ответом ему была долгая тишина, наполненная только визгом тревоги.

Сумев как-то восстановить работу аппарата с абсолютно нереальными настройками, Аркадий обернулся – темнеющее окно вгрызалось в реанимационный свет зловещей кляксой.

-Ксения Сергеевна, - уже тише, более опасливо, почти трусливо позвал Аркадий. – Ксения Сергеевна, где Женя?

Он посмотрел на проём двери, и его сердце покрылось коростой ужаса. В шикарном, безумно красивом платье восемнадцатого века, в дверях стояла знакомая ему госпожа, - красавица-Смерть, вожделенно глядя на него пустыми глазницами.

В любое другое время Аркадий мог бы заистерить, но сейчас он принял реальность достойно.

-Тебе-то что надо? – бросил он грубо. – Мы с тобой уже поговорили.

-А, мой доктор, ты в последнее время стал туповат, - своим отрешённо-прекрасным, но холодным, шершавым голосом проговорила Смерть, указывая на Аркадия веером. – Ты, кажется, дал мне обещание. Какое-то обещание. Я всё записываю, всё помню, я не маразматичка. Но воз и ныне там – вдобавок ко всему ты совершил преступление, карающееся как минимум несколькими хорошими пощёчинами.

Она живо подскочила к нему, и Аркадий ощутил на своём лице удары веера – это было похоже на то, как если бы кто-то несколько раз съездил ему по щекам булыжником.

Преодолев звон в ушах, он отшатнулся, тяжело дыша.

-Ты о чём, стерва? – прошипел он, с ненавистью и тревогой вглядываясь в отталкивающее лицо Смерти.

-Аккуратней, мальчишка, - оборвала его Смерть. – Ты с кем разговариваешь? Что за эпитеты? Думаешь, что если получил корочку с надписью «Лечебное дело», то можешь исцелять? Разорви её и подотри себе задницу. Истинный лекарь не будет указывать на дверь женщине, протягивающей тебе сердце.

Аркадий молча смотрел на то, как противно колышется бледная грудь гостьи в откровенном декольте.

Ангелина?

Она об этом?

-Ты не в праве отвечать за то, как я строю свой круг общения, - начал он, но Смерть снова съездила ему по лицу веером-булыжником.

-Заткнись! – скомандовала она, и у Аркадия отчего-то подкосились ноги – он рухнул на колени, больно ударившись.

-Указывать на дверь той, кого не захотел подарить мне – очень, очень неправильно, доктор, - прошипела Смерть, наклоняясь к его лицу – обоняние захлебнулось утробной вонью.

-Я… не хотел…, - пробормотал Аркадий, пытаясь подняться, но ноги не слушались.

-Ты поступил очень невежливо, когда не отдал мне эту девочку, - с интонацией училки младших классов проговорила Смерть. – Ты просто вырвал её у меня из рук. Её душа сейчас стала бы лучшим украшением моей коллекции. Я люблю чистые, первозданные души, которые приятно пахнут, мило выглядят и похожи на голубочков. Ты очень огорчил меня, господин реаниматолог. Но теперь я могу кое-что исправить.

Смерть обернулась к посиневшему, но ещё дышащему больному и положила на него тонкую, властную, тяжёлую руку.

-Ты не отстоял своё право на умение воскрешать, - жёстко сказала она. – Ты предал не только себя и ту часть Бога, которая давала тебе право на коррекцию Его действий. Ты предал единственного – вслушайся, дурак! – единственного человека, способного вытащить тебя из этого дерьма, в которое ты сам себя втянул, провинциальный ублюдок.

Она расхохоталась так, что, по идее, должны были обрушиться стены и потолок, но ничего не случилось, и только сердце Аркадия бешено забилось.

-Я заберу её, - Смерть говорила чётко и грозно. – В знак твоей слабости. Её душа вернётся туда, где должна была быть. Ты это заслужил. И это будет своим главным проигрышем. И это будет твоим главным грехом. Даже если ты уйдёшь в монастырь и будешь жить в какой-нибудь яме, нося вериги, ты не отмолишь этот грех. Я просто предупреждаю.

Аркадий отыскал в себе остатки сил, вскочил и толкнул жуткую красавицу в грудь. Как ни странно, это подействовало – Смерть пошатнулась, потеряла координацию.

-Не трогай её! – крикнул Аркадий, не ощущая своего голоса – звуки раздирали голосовые связки до крови. – Не она! Не она!

-Не она!? – рявкнула Смерть, снова пуская в ход веер, но в этот раз Аркадий увернулся от каменного шлепка. – Не она?! Не ты ли отправил её ко всем чертям со всеми её ангельскими крыльями? Тебе, вонючему козлу, она отдала бы всю свою жизнь, тебе, нервному ублюдку, кобелю, ненормальному гаду! Ты был для неё Богом, но Богам так свойственно предавать тех, кто в них верит! Поэтому заткнись! Ты потерял право командовать! Твои знания не весят ни грамма, потому что не наполнены душой. А врач – это душа. Пошёл прочь!

Аркадий увернулся от очередной оплеухи и сильно схватил Смерть за глотку.

-Не она, - прохрипел он, ощущая, как его лицо, глазные яблоки, рот наполняются кровью.

Смерть оттолкнула его и расхохоталась.

-Сентиментальный доктор, - жалостливо произнесла она. – Все продавшие душу так сентиментальны, когда понимают, что бежать некуда. Спи, давай, у тебя завтра тяжёлый день. Я тебе сочувствую, парень.

Аркадий снова рухнул на колени, потом осел на пол и вырубился, словно его огрели по затылку кирпичом.

Он пришёл в себя, когда увидел свет и ощутил настырную резь нашатыря в носу. Закашлявшись, он машинально оттолкнул чью-то руку.

-Ну вот, - констатировал голос Женьки.

Её лицо выплыло из темноты, как огромная круглая луна. Над ним виднелось обеспокоенное лицо Ксении Сергеевны и очень недовольная физиономия Говорухина.

-Ты знаешь, сколько времени? – сказал он, показывая на часы на волосатой руке.

Аркадий отрицательно помотал головой.

-Четыре часа утра. Я вижу седьмой сон, когда мне звонит Евгения и сообщает, что наш дежурный вырубился, а в реанимации полный хаос. Бог знает, как я шпиндорил на своём тарантасе через весь город.

Аркадий поднялся на дрожащих ногах – постель пациента с панкреонекрозом была пуста.

-Где? – только и спросил он.

-Там, где и положено, - усмехнулся Говорухин. – В морге! Где он ещё должен был быть, когда ты валяешься на полу? Скажи спасибо, что за ним двое моих не потянулись. Там тоже был кризис ого-го. В общем, вставай и валяй домой, отмажу тебя перед Стёпой, но отчёт по умершему сам будешь составлять.

На поролоновых ногах Аркадий доплёлся до метро и долго, долго, около часа стоял у закрытых дверей, ожидая открытия. Рядом гудели распухшие, грязные, бородатые бомжи, извергающие смрад мочи и перегара, топтались с ноги на ногу какие-то легонько одетые девочки с сонными глазами, а перед глазами Аркадия всё стояла и стояла его единственная Госпожа, его Владычица, прекрасная в своей мерзости Смерть.

Зачем она замахнулась на Ангелину?

И связана ли смерть тяжёлого пациента с её обещанием? Она взяла его вместо него?

Аркадий вернулся домой и упал на диван лицом вниз – желудок приклеился к спине от голода, но сил сходить на кухню и съесть хотя бы йогурт не было.

подлость богов

Преодолевая боль, сомнения и раздумья, Ангелина пересекла город на метро и ощутила себя более-менее спокойной только в чистенькой операционной. Света встретила её довольно хмуро.

-По-моему, сегодня у нас работы нет, - сказала она. – Очередной холецистит отменился. Конечно, будем в боевой готовности, но придётся весь день салфетки вертеть. Пенкина ж такая, не отпустит до пяти!

Ангелина молча кивнула и расстроилась.

Может быть, работа отвлекла бы её, но вертеть салфетки, а в душе держать что-то тяжёлое – нереально.

-А можно я похожу? – спросила она у озадаченно разглядывающей тесёмки от халатов Светы.

-Да ходи, Бога ради, если что, я свистну, - благодушно разрешила Света.

Ангелина выскочила в коридор, опасливо ступая мягкими тапочками, проникла на лестницу и в ужасе, диком ужасе, с замиранием сердца спустилась на первый этаж и застыла перед грозной, неприступной, как линия Маннергейма, жестокой дверью, таящей за собой сады Смерти.

Зайти?

Просто спросить Аркадия?

Просто улыбнуться ему, поинтересоваться, как дела?

Она не может, не может противостоять этому чувству, это сложнее, чем бежать вверх по идущему вниз эскалатору.

Она сделает это.

Умирая от ощущения страха, испытывая боль каждой клеточкой сильно вздымающейся груди, Ангелина открыла дверь и вошла под низкие, пыльные своды, пропитанные чужой болью и смертью.

Пусто.

Ангелина заглянула в какую-то приоткрытую дверь, из которой в полутьму коридора лился проникающий из окна свет.

Остановиться.

Сейчас.

Развернуться и уйти, потому что страх – это слишком сильно, чтобы быть постоянно воткнутым в сердце.

…Аркадий стоял у койки пациента с гнойным панкреонекрозом и больно сжимал подбородок холодными пальцами. Миха стоял в той же позе, но более расслабленно.

-Вроде, выкарабкивается, - прокомментировал он с какой-то досадой, как будто говорил о съеденной молю шапке. – Сильно же ты за него взялся. Показатели уже второй день стабильные. Как знать, может, и выйдет отсюда.

Аркадий напряжённо молчал. Он подозревал, что Смерть даёт ему шанс. Но шансы надо выкупать. Она назвала цену. Значит, надо наскрести последние деньги, залезть в долг, взять кредит, но выплатить всё до последней копейки.

-Я пойду, проверю аптеку, - коротко сказал он и повернулся к двери.

Силуэт в голубом, застывший в проёме, показался ему неуверенным мазком начинающего импрессиониста.

Это не Мариночка, не санитарка. Это…

Аркадий увидел, как неловким жестом Ангелина позывает его к себе. Она стояла, растерянная, тоненькая, беспомощная, как сдавленная льдами шхуна.

Аркадий вышел и посмотрел на неё с непонятно отчего льющимся холодом. Ангелина казалась ему вторгнувшейся в то самое тесное, но святое пространство монашеской кельи его тошнотворной жизни, в которое он себя загнал.

Она пришла и всё изменилось.

Ушла святость. Ушло благоговение. Сейчас перед ним стоит всего лишь его отдалённая коллега, санитарка оперблока, младший медперсонал, к которому не стоит приближаться докторам, даже если они просто ординаторы.

-Ну что? – спросил Аркадий с какой-то непонятной болью, понимая, что не этих слов Ангелина ждёт.

-Прости, пожалуйста, я просто хотела предложить тебе встретиться и поговорить…, - Ангелина говорила быстро, сбивчиво, но пылко и больно.

Аркадий не дослушал, замотал головой и почти с криком бросился прочь – его била непонятная дрожь, отчаяние, он задыхался, к горлу опять подступала тошнота.

-Ой, ну не надо…, - только и выдавил он из себя с раздражением, обидой и почти злостью.

Злиться на Ангелину?

Это было для него всё равно, что монаху плевать на икону. Но сейчас он ощущал только злость, досаду и нестерпимое желание куда-нибудь деться.

Он сам не заметил, как обнаружил себя спрятавшимся за коробки с медикаментами, - руки настойчиво кусали подоконник, сердце колотилось, зелень застилала глаза.

Ему слишком больно, чтобы что-то говорить. Он поднял глаза и увидел перед собой лицо Ангелины – она стояла растерянная, почти плачущая, тоже немного взвинченная, отчаянно сжимающая губы.

-Нам надо поговорить, - сказала она более чётко и решительно. – Что с тобой?

-Ничего. Ни о чём я не буду говорить, - Аркадий спрятал лицо в коробках, как прячутся от мамы нашалившие дети. – Я что – не по-русски говорю? Не буду ни о чём говорить.

-Я не прошу сейчас и сегодня, - Ангелина с трудом сдерживалась от того, чтобы перейти к требованию, - когда сможешь. Когда ты сможешь?

-Никогда, - Аркадий попробовал занять руки коробками, распечатывая их, но бросил.

-Что с тобой? – Ангелина смотрела на него так отчаянно из своей синей рамочки, как, наверно, смотрит беспомощный птенец, не научившийся ещё летать, на приближающийся лесной пожар из своего гнезда.

-Ничего. Уходи. Тебе заняться нечем? – Аркадий выскочил из-за коробок – по его телу проходили волны тока и жара, он плавился в собственном безумии.

-Сейчас – нечем, - твёрдо, почти нагло заявила Ангелина.

-Ты тут работаешь? – Аркадий посмотрел на неё жёстко и режуще – его взгляд умел резать прочнее скальпеля, но в первый раз в жизни он так смотрел на Ангелину.

-Тут – нет, - было видно, что Ангелина завелась и разозлилась, но беспомощное отчаяние продолжало гореть в её глазах пламенем Ада. – Так ты можешь со мной поговорить?

-Я я не по-русски сказал? – Аркадий выплюнул это горько, как белладонну.

-Нет. Говори по-французски.

На какую-то секунду Аркадий оцепенел – в доселе мягких, нежных глазах Ангелины промелькнула нечеловеческая ненависть. Это сбило его. Он замотал головой и почти завизжал от нахлынувшего отчаяния.

-Уходи. – он показал на дверь.

-Пока ты не поговоришь со мной – не уйду, - Ангелина раздирала его лицо железными когтями.

-Ты меня ещё строить будешь? – Аркадий ощутил зуд в желудке и нестерпимую тошноту.

-Да, - резко выбросила Ангелина. – Я не понимаю, отчего такое отношение. Что я тебе сделала плохого?

-Ты? – Аркадий усмехнулся горько-злобной усмешкой всходящего на плаху. – Да ты мне ничего хорошего не сделала. Ты мне не нравишься, я убедительно прошу – уходи.

И он, ощущая жжение в груди и боль в висках, ринулся в реанимационный зал. Закрывая дверь перед лицом рванувшейся за ним Ангелины, он бросил ей только холодное:

-Всё, до свидания.

Сейчас ему хотелось взять любую ампулу с сильнодействующим наркотиком и засобачить себе в вену. Обидеть Ангелину было легко, всё равно, что растоптать вылупившегося птенца, но для чего, по какой причине – он не знал сам.

Он ненавидел мир, оказавшийся к нему слишком требовательным, нелюбимую женщину и чужого ребёнка, самого себя – такого мерзкого и пошлого в своём циничном зловонии.

Ангелина перешагнула черту, которая отгораживала её от всего этого. Теперь она тоже – часть мерзкого мира, плюющего в душу и растирающего бабочек надежд.

Обидел?

Не надо было сюда идти. Надо было держаться от него подальше – от такого грязного и оболганного, от преданного богами, разыгравшими его в рулетку.

Вот катится, катится шарик – в какую лунку он упадёт?

Опять – зеро?

Правильно, ведь мир пуст.

-Где ты шлялся? – Аркадий вздрогнул – навстречу ему шагнула жилистая фигура Перепёлкина, похожая на оживший башенный кран. – С кем ты разговаривал?

-Ни с кем, - Аркадий попытался привести мысли в порядок, но уже не мог – его безумный взгляд выдавал его полностью, - взгляд загнанного в угол зверя, который мог укусить даже руку помощи.

-У тебя тут больной, между прочим, - резко напомнил Перепёлкин. – На завтра тебе дежурство. Проконтролируешь. Вроде, всё нормально, но ты же знаешь, какое нормально с такими пациентами.

Аркадий молча кивнул – тошнота закрывала глаза тюлевой занавеской, душила его, как пресловутый платок мучил Фриду из «Мастера и Маргариты».

В памяти всплыл маленький кусок Финляндии – забавный тролль, подаренный Ангелиной. Этот тролль вклеился в его сетчатку, впаялся в оставшиеся, несожжённые фибры души, как напоминание о его несоизмеримой подлости.

Он – тоже Бог, отчасти, и ему тоже это свойственно.

Тролль стоял и грустно шмыгал носом.

-Извините, - Аркадий выскочил из реанимации и заперся в туалете.

Тошнота вывернула его наизнанку и опрокинула душу в смрадную питерскую канализацию.

-Достал, чёрт, - бросил Перепёлкин, оборачиваясь к подошедшей Ольге – на лице его любимой коллеги играла улыбка тайной миллиардерши.

Перепёлкин огляделся – никого не было, и он нагнулся к нежной ольгиной шейке. Она пахла его любимыми духами, тайная страсть выгоревшего реаниматолога, он ещё помнил, как Ольгины губы прохаживаются по его животу сверху вниз, заставляя визжать от позабытого доселе наслаждения, как тоненько она стонет, когда он сжимает её пухлую грудь железными ладонями.

Давно он этого не получал, со среды.

-Стёпа, - мягко вывернулась Ольга, не сбрасывая с себя нежно-похабный пушок улыбки. – В субботу встретимся.

-Кто там всё к Храмкову приходит? – спросил Перепёлкин мрачно. – Почему его любимое место в больнице – наш сортир, где он блюёт, как алкаш?

-Там какая-то санитарка появилась в плановом оперблоке, что-то у них нечисто, - Ольга мечтательно смотрела на пациентку, которую вела – женщина спала, никаких забот.

Перепёлкин насторожился, его нос превратился в принимающие сигналы антенну.

-Что? – спросил он тоном Торквемады. – Санитарка? Не помню там никого нового.

-Ну, такая, барашек, - Ольга немного презрительно изобразила руками вокруг головы завихрения. – Похожа на испуганную монашку. Это она в Масленицу блины приносила.

-Блины? – Перепёлкин напоминал космический спутник, вышедший на орбиту. – Ага, помню. То есть, она специально сюда устроилась, получается?

-Получается, - повела плечами Ольга. – Она его бывшая пациентка, кстати. Любит, стихи пишет.

-Стихи пишет, - зловеще повторил Перепёлкин, почёсывая нос. – Ага. Как интересно, Оленька.

-Да всё для тебя, Стёпа, - аккуратно вывернулась из его ручищ Ольга и скрылась в сестринской.

Зловеще ухмыльнувшись, начальник реанимации вышел за ней, властно рассекая воздух огромным носом.

Подлость Богов. Отрывок

…Аркадий с облегчением проводил дневных врачей и медсестёр, оставшись в торжественном, долгожданном одиночестве. Он смотрел в тёмный город, скалящийся на него своими жёлтыми зубами-огнями, и ощущал себя маленьким птенцом, выпорхнувшим из гнезда и приземлившимся на неизвестной земле.
Трое пациентов, из них двое на аппаратах, напряжённая тишина, в которой даже собственное дыхание грохочет, как фольга.
Аркадий сел за стол в ординаторской и начал методично писать отчёты. С каждой строчкой в голове у него поднимался какой-то странный дым, из которого доносились голоса. Когда голоса стали совсем невыносимыми, он резко встал и, не выключая компьютер, зашёл в реанимационный зал, откуда ему померещился тревожный писк одного из мониторов. Не обнаружив признаков сигнала, он снова подошёл к окну, но в этот самый момент ощутил то, что не смог сначала даже идентифицировать.
Это чувство напоминало прикосновение ржавой иглы к свежей ране. Кто-то смотрел в спину, просверливая взглядом одежду, кожу, органы – насквозь, как рентген. Аркадий обернулся и увидел у изголовья находящегося в коме пациента Степанова высокую женщину в сером платье. На какой-то момент Аркадию показалось, что это медсестра Женька, оставшаяся с ним дежурить, во что-то завернулась и решила пошутить, но лицо женщины было совсем чужим и очень злым.
-Кто вас сюда пустил? – не надеясь на то, что просто галюццинизирует, строго и почти грубо спросил Аркадий, разглядывая незнакомку.
-Меня не надо пускать. Я прихожу сама.
Голос женщины был таким же злым, как и лицо, но отчего-то притягательно нежным и почти красивым. Аркадий заметил, что у неё очень ярко накрашены глаза – в синий.
-Уходите, - Аркадий сделал решительный шаг вперёд, но словно напоролся грудью на упругую, жёсткую сетку, а сердце пронзил ужас.
Женщина подняла руку, и Аркадий почувствовал, как опускается на колени – абсолютно против своей воли, в полубреду, сквозь звон в ушах.
-Ты будешь мной командовать? – холодно спросила женщина, огибая койку пациента кошачьим шагом и становясь напротив Аркадия.
Тот попробовал встать, но тяжесть в ногах словно примагнитила его к линолеуму.
Женщина рассмеялась.
-Как приятно смотреть на то, как тот, кто постоянно пытается тебя унизить, стоит перед тобой на коленях! Смерти это очень приятно, доктор!
Аркадий поднял глаза и заметил, что глазницы женщины пусты – в них клубился непонятный дым, мелькали искорки, но не было видно ни белков, ни зрачков.
-Смерть? – переспросил он с какой-то странной ухмылкой. – Привет. Хоть кто-то согласен со мной поговорить.
-Привет и тебе, - почти добродушно откликнулась Смерть. – Ты что-то неважно выглядишь, доктор. Небрит, измотан и пахнешь не очень. Проблемы?
-Можно, я встану? – Аркадий внимательно разглядывал волосы Смерти, - они напоминали сотни сплетённых змей.
-Разрешаю, - милостиво согласилась гостья, и Аркадий резко разогнул колени.
Он сел на свободную кровать и попробовал ощутить своё тело – сквозь синапсы его нервных клеток, мышечные волокна, вены и лимфатические сосуды проходил непонятный поток мощной, убивающей энергии.
-Ты меня очень обидел, - Смерть сложила на худой груди тонкие пальцы. – Ты не отдал мне поэтессу. А я так люблю стихи. Знаешь, как это красиво – стихи!
-Не трогай поэтессу, - Аркадий слушал свой голос, и он казался ему гулким, чужим, тусклым, как медный грош.
-Теперь уже не трону. Зачем? У меня будет много других красивых душ. А у тебя – твоя квартира, статус и квартира. Люди смешны. Ты смешон. В этом – твоя проблема.
-Уходи, - Аркадий взял себя за голову и дёрнул за волосы, но боль ничего не изменила, и Смерть пошленько хихикнула.
-Обидно смотреть правде в глаза, да? И слышать её от той, с кем ты так упорно борешься! Ты – ничтожество. Слабак. Посмотри на свою небритую рожу и скажи себе – слабак! Сила – не в умении вводить в плоть нужное количество кубиков разной химической гадости, а в умении ухаживать за своей собственной душой. Твоя душа больше похожа на палисадник, где ночевали бомжи – мусор, объедки, бутылки и использованные презервативы. Ты пахнешь, как помойка, и в душе у тебя помойка. Поэтому я рада – я сильней. И теперь у меня будет много-много красивых душ, которые ты у меня не отнимешь, потому что Смерти выгодно иметь дело со слабаками! Полгода назад ты был другим, доктор!
Аркадий издал странный хрип и рванулся с места. В какую-то секунду он пересёк реанимацию и схватил Смерть за горло, через мгновение они оба упали на пол.
-Ну, ну давай, возьми меня, - сказала ему Смерть, превращаясь в Ларису и раздвигая ноги, - у неё были пустые, дымящиеся чёрным дымом глаза с искорками адского пламени, а из промежности текла чёрная, густая жидкость, похожая на нефть.
Аркадий почувствовал тошноту, выплёскивающуюся из его груди чем-то склизким и зелёным, и он опомнился только от настойчивых, почти истерических толчков в грудь и пощёчин по лицу.
-Аркадий Венедиктович!
Женька и Ксения Сергеевна сидели на нём верхом, утирая текущую из его рта слюну, а на заднем плане голосили все три монитора и ярко горел общий свет.
-Я… где? – спросил Аркадий хрипло, поднимая голову.
-Выпейте водички, - попросила Женька, протягивая стакан.
Аркадий сел, обхватив пальцами холодное стекло и заплакал. Медсестра и санитарка переглянулись, пожали плечами и вышли.
Ночь перетекала в холодное утро.

второй отрывок

…Аркадий с облегчением проводил дневных врачей и медсестёр, оставшись в торжественном, долгожданном одиночестве. Он смотрел в тёмный город, скалящийся на него своими жёлтыми зубами-огнями, и ощущал себя маленьким птенцом, выпорхнувшим из гнезда и приземлившимся на неизвестной земле.

Трое пациентов, из них двое на аппаратах, напряжённая тишина, в которой даже собственное дыхание грохочет, как фольга.

Аркадий сел за стол в ординаторской и начал методично писать отчёты. С каждой строчкой в голове у него поднимался какой-то странный дым, из которого доносились голоса. Когда голоса стали совсем невыносимыми, он резко встал и, не выключая компьютер, зашёл в реанимационный зал, откуда ему померещился тревожный писк одного из мониторов. Не обнаружив признаков сигнала, он снова подошёл к окну, но в этот самый момент ощутил то, что не смог сначала даже идентифицировать.

Это чувство напоминало прикосновение ржавой иглы к свежей ране. Кто-то смотрел в спину, просверливая взглядом одежду, кожу, органы – насквозь, как рентген. Аркадий обернулся и увидел у изголовья находящегося в коме пациента Степанова высокую женщину в сером платье. На какой-то момент Аркадию показалось, что это медсестра Женька, оставшаяся с ним дежурить, во что-то завернулась и решила пошутить, но лицо женщины было совсем чужим и очень злым.

-Кто вас сюда пустил? – не надеясь на то, что просто галюццинизирует, строго и почти грубо спросил Аркадий, разглядывая незнакомку.

-Меня не надо пускать. Я прихожу сама.

Голос женщины был таким же злым, как и лицо, но отчего-то притягательно нежным и почти красивым. Аркадий заметил, что у неё очень ярко накрашены глаза – в синий.

-Уходите, - Аркадий сделал решительный шаг вперёд, но словно напоролся грудью на упругую, жёсткую сетку, а сердце пронзил ужас.

Женщина подняла руку, и Аркадий почувствовал, как опускается на колени – абсолютно против своей воли, в полубреду, сквозь звон в ушах.

-Ты будешь мной командовать? – холодно спросила женщина, огибая койку пациента кошачьим шагом и становясь напротив Аркадия.

Тот попробовал встать, но тяжесть в ногах словно примагнитила его к линолеуму.

Женщина рассмеялась.

-Как приятно смотреть на то, как тот, кто постоянно пытается тебя унизить, стоит перед тобой на коленях! Смерти это очень приятно, доктор!

Аркадий поднял глаза и заметил, что глазницы женщины пусты – в них клубился непонятный дым, мелькали искорки, но не было видно ни белков, ни зрачков.

-Смерть? – переспросил он с какой-то странной ухмылкой. – Привет. Хоть кто-то согласен со мной поговорить.

-Привет и тебе, - почти добродушно откликнулась Смерть. – Ты что-то неважно выглядишь, доктор. Небрит, измотан и пахнешь не очень. Проблемы?

-Можно, я встану? – Аркадий внимательно разглядывал волосы Смерти, - они напоминали сотни сплетённых змей.

-Разрешаю, - милостиво согласилась гостья, и Аркадий резко разогнул колени.

Он сел на свободную кровать и попробовал ощутить своё тело – сквозь синапсы его нервных клеток, мышечные волокна, вены и лимфатические сосуды проходил непонятный поток мощной, убивающей энергии.

-Ты меня очень обидел, - Смерть сложила на худой груди тонкие пальцы. – Ты не отдал мне поэтессу. А я так люблю стихи. Знаешь, как это красиво – стихи!

-Не трогай поэтессу, - Аркадий слушал свой голос, и он казался ему гулким, чужим, тусклым, как медный грош.

-Теперь уже не трону. Зачем? У меня будет много других красивых душ. А у тебя – твоя квартира, статус и квартира. Люди смешны. Ты смешон. В этом – твоя проблема.

-Уходи, - Аркадий взял себя за голову и дёрнул за волосы, но боль ничего не изменила, и Смерть пошленько хихикнула.

-Обидно смотреть правде в глаза, да? И слышать её от той, с кем ты так упорно борешься! Ты – ничтожество. Слабак. Посмотри на свою небритую рожу и скажи себе – слабак! Сила – не в умении вводить в плоть нужное количество кубиков разной химической гадости, а в умении ухаживать за своей собственной душой. Твоя душа больше похожа на палисадник, где ночевали бомжи – мусор, объедки, бутылки и использованные презервативы. Ты пахнешь, как помойка, и в душе у тебя помойка. Поэтому я рада – я сильней. И теперь у меня будет много-много красивых душ, которые ты у меня не отнимешь, потому что Смерти выгодно иметь дело со слабаками! Полгода назад ты был другим, доктор!

Аркадий издал странный хрип и рванулся с места. В какую-то секунду он пересёк реанимацию и схватил Смерть за горло, через мгновение они оба упали на пол.

-Ну, ну давай, возьми меня, - сказала ему Смерть, превращаясь в Ларису и раздвигая ноги, - у неё были пустые, дымящиеся чёрным дымом глаза с искорками адского пламени, а из промежности текла чёрная, густая жидкость, похожая на нефть.

Аркадий почувствовал тошноту, выплёскивающуюся из его груди чем-то склизким и зелёным, и он опомнился только от настойчивых, почти истерических толчков в грудь и пощёчин по лицу.

-Аркадий Венедиктович!

Женька и Ксения Сергеевна сидели на нём верхом, утирая текущую из его рта слюну, а на заднем плане голосили все три монитора и ярко горел общий свет.

-Я… где? – спросил Аркадий хрипло, поднимая голову.

-Выпейте водички, - попросила Женька, протягивая стакан.

Аркадий сел, обхватив пальцами холодное стекло и заплакал. Медсестра и санитарка переглянулись, пожали плечами и вышли.

Ночь перетекала в холодное утро.

Aug. 26th, 2013

Если отвращение имеет запах, то в душе стоит удушливый чад горелой резины. Жизнь похожа на огромную свалку, где горит подожжённый мусор, а надо всем этим адом мерзости парят истеричные грязные чайки.

Вчерашний день выгрыз из него сердце и выкинул кровавые остатки в снег равнодушия. Нет сердца, когда в ход идут деньги, власть и ложь. Аркадий невольно сжал пальцы, и сталь бритвенного лезвия остро укусила кожу.

Так, так, больно.

Больно – это когда в душе полно крови.

Что-то хрустнуло, и Аркадий бросил бритву на раковину. Кожа выпустила на свет маленькую слезинку крови. Аркадий равнодушно стёр её пальцем, но кровь снова проступила, как упрямое напоминание о бренности его земного тела.

Грязь.

Аркадий сел за стол, прислушиваясь к равнодушному гудению закипающего чайника, и вспомнил, какого цвета были глаза Ларисы, когда она окончательно напилась и начала привычно для себя пищать от глупого умиления.

Глаза цвета грязи.

Пошлые, немного томные, как и всегда, гниловатые сливины глаз Тютенка всплыли рядом. Его мощные, перепробовавшие не одну женщину, руки заботливо подливали шампанское в бокал, из которого Лариса впитывала в себя живительную влагу алкоголя.

-Вить, в её положении ей много нельзя, - Седов, уже принявший достаточно, просто курил, и его седые волосы старого сатаны окутывал мерзкий дым.

Аркадий унял судорогу на лице, увидев, как Тютенок кладёт руку на подпухшее брюшко Ларисы, подкрепляя слова о «положении».

-Лялька тоже должна отпраздновать, - своим сводящим с ума недалёких женщин голоском проговорил Тютенок, чмокая Ларису в щёчку. – Красотка моя.

Аркадий попытался представить, КАК у них это было. Сколько раз? Все знали, что Ларису тянет к профессорскому кабинету, но никто и заподозрить не мог, куда приведёт эта дорога.

-Ну ты же тоже с ней спал, так? – Седов уловил досаду в глазах Аркадия, и положил на его плечо свою мощную руку отвыкшего от ощущения чужой боли хирурга. – Не переживай. Вите квартиру уже не дадут, а тебе на мальчишку двушка положена. Не хочешь же ты всю жизнь на съёмной жить? Или поедешь в этот свой… как его… Хабаровск?

-Екатеринбург, - сухо и болезненно поправил Аркадий, и название родного города обожгло его губы.

А как там мама?

-У нас тоже всё было здорово, правда, Аркашечка? – Лариса посмотрела на него через бокал. – Чин-чин!

Аркадий отвернулся, невольные спазмы овладели его пищеводом. Он всё лето и пол-осени пытался забыть напрасные три недели общения с Ларисой, но прошлое настигло его слишком беспощадно. В душе стало тесно и мокро, дымно и душно, как будто в шахту лифта засосало осколки ядерного взрыва.

-А вы? – со злобным равнодушием спросил Аркадий, глядя на Седова недвусмысленно.

-Что – я? – холодно спросил тот, закуривая. – Да все мы не без греха, если ты о том самом. Только подумай, кто я и кто ты. И про должность Вити не забудь. Тебе ещё учиться год. Ты – никто, понимаешь? А мы тебе сделаем всё. Подпиши бумажечку. Завтра пойдёшь?

-Я дежурю, - сдавленно сказал Аркадий, закрывая глаза – ему хотелось укусить воздух, чтобы он пролез в лёгкие.

-Давай на двадцатое ноября, - Лариса постучала безупречным маникюром по кромке уже пустого бокала. Тютенок немного грустно окинул её томным взглядом украинского ловеласа.

-Лариска, - выдохнул он. – Это ж твой день рождения. Плохая примета.

-К чёрту! – Лариса кокетливо потрогала Аркадия за впалую щёку, но тот быстро встал.

-Как хотите. Когда хотите. Но чтоб полное выполнение условий. Виктор Власович, мне потом надо будет с вами отдельно поговорить.

-Поговоришь, - кивнул тот, немного растерянно улыбаясь.

Щёлкнувший чайник вернул Аркадия в реальность, и он кинул быстрый взгляд на часы.

Опаздывает.

Не до завтрака.

Ладно, перекусит что-нибудь на работе, если позволит время.

Грязный запах глаз Ларисы мучил его до того самого момента, пока его не перебил новый раздражитель – ледяной голубой взгляд начальника реанимации Перепёлкина рассёк его лицо сверху вниз.

-Девять-десять, - грубо и надменно сказал он, показывая на дорогие часы на мощной руке. – Сегодня приёмный день. Уже двоих привезли, а ты опаздываешь.

-Простите, Степан Васильевич, - Аркадий опустил глаза и быстро проскользнул в реанимационный зал.

Нет, что-то внутри говорило, что он не должен поддаваться на давление со стороны Тютенка и Седова. Он слаб, он молод, он беззащитен перед этими прожжёнными циниками, но у него есть его честь.

-Там аптеку принять надо будет, - голос коллеги-реаниматолога Ольги прозвучал, как трубный глас архангела. Что-то в голове мешало нормальному восприятию. Аркадий отчаянно боролся с накатывающими приступами давнего невроза, но не мог справиться. Сейчас его раздражало всё – ледяной Перепёлкин, какая-то всегда уж очень лукавая Ольга, умирающие люди.

Какого чёрта вы все умираете?

Живите на здоровье.

И он тоже будет жить.

Один.

Один?

В памяти загорелись вонючие глаза Ларисы и ясные очи сорокасемилетнего украинского ловеласа Тютенка.

А где-то в гнилом чреве вызревает плод их долгих распутных ночей, его клетки формируются, стартовав с их объединившегося ДНК, под влиянием шампанского они немного корчатся, но выживают, и хоть его мамаше скоро будет уже тридцать пять, она не станет прекращать подпаивать сынулю напитком аристократов.

Скоро он будет носить отчество Аркадьевич.

От мысли об этом у Аркадия заболело в груди, а трубный глас раздался снова.

-Да знаю я! – почти рявкнул он, и Ольга отскочила.

-Ой, бешеный, - безобидно сказала она и вышла.